Бывшему Шефу Чучалину привет из прошлого
От автора, или как я писал этот роман
Несколько лет назад ко мне попала необычная рукопись. Мой друг Доктор более двадцати пяти лет вел дневник. Писал он в него нечасто. Но все значительные с его точки зрения события, происходившие с ним, с его знакомыми или друзьями, он, бывало, долго и тщательно обдумывал. И если какая-то история казалось ему интересной или важной, он ее заносил в этот дневник. Хотя все записанное в действительности имело место, никаких имен он не называл. И в результате отдельные эпизоды личных заметок превратились в странную книгу, где все без исключения люди стали безымянными – указаны только их занятия или положение.
Доктор объяснил, что сделал это не случайно: каждый герой – это не существующая личность, а обобщенный образ, созданный впечатлениями от личных встреч с разными людьми, умноженный на его собственное воображение. Поэтому пусть читатель не ищет сходства и совпадений в этих записках с реальными событиями и людьми. А если таковые найдутся, то это – простая случайность. Так и я не стану называть имя главного героя, полагая, что все описанное могло бы иметь место где угодно и с каким угодно человеком. Доктор попросил меня опубликовать для начала эти записки в интернете, надеясь узнать мнение читателей, а впоследствии отредактировать и «причесать» написанное и, может быть, опубликовать в виде книги.
Понадобилось несколько лет, чтобы я смог разобрать лишь половину неразборчиво написанных страниц. Ведь почерк у Доктора, как и у всех его коллег по профессии, оставлял желать лучшего. «Расшифрованные» записи я по главам выкладывал на сайте в интернете, и из них сложилась эта книга. Конечно, это не просто публикация дневника Доктора в календарной последовательности дней и событий. Мне пришлось не только объединять огромное количество разрозненных записей, относящихся к одним и тем же событиям и персонажам, но и по ходу работы выстраивать сюжет. Поэтому пусть читателя не удивляет отсутствие строгой хронологии происходивших с Доктором событий. К тому же многие факты, отсутствовавшие в его дневнике, пришлось уточнять и добавлять в повесть с его слов, а кое-что – и домысливать. Ибо Доктор всегда, даже в отношениях с друзьями, отличался некоторой скрытностью. Поэтому еще раз повторю: пусть читатель не ищет сходства героев повести с реальными людьми, если таковые объявятся.
Выкладывая отдельные главы на сайте в интернете, я одновременно выстраивал сюжет, перекраивая его много раз. Может быть, оттого она многим и показалась интересной: мне присылали отзывы, замечания и даже пожелания. Ну, а когда последняя глава была написана, я убрал все черновики из интернета и потом еще много раз «отделывал» текст.
Что касается дальнейших планов, то в будущем я продолжу разбирать записи Доктора, потому что намерен опубликовать его дневник полностью. Может быть, кто-то спросит: «А о чем, собственно, эта книга? О медицине?» – Думаю, нет. Медицина – это только декорация, на фоне которой я попытался рассказать, как жили люди всего три десятилетия назад. Ведь, как мне кажется, жизнь за это время изменилась, а вот люди – нисколько!
Пролог
C детства Доктор мечтал стать ученым или изобретателем и сделать великое открытие. Он тогда, да и спустя много лет, довольно смутно представлял себе разницу между ученым и изобретателем. Однако главное, в чем был уверен, – это то, что в любом случае великое открытие будет сделано. А началось все с того, что он прочел фантастический рассказ о гении-неудачнике, открывшем способ, как превратиться в невидимку. Название рассказа как-то само собой забылось. Однако судьба главного героя, как и в известном романе «Человек-невидимка», сложилась довольно несчастливо, и великим он не стал. Правда, в отличие от романа Уэллса, это произошло более прозаично, и до убийства дело не дошло. К моменту, когда открытие было сделано, оно оказалось никому не нужным: исчезли государства и границы между ними, не стало своих и чужих, богатых и бедных, все были здоровы, счастливы и никак не могли приспособить к жизни в «золотом веке» это необычное открытие. Гений оказался неудачником и просто куда-то исчез, чтобы не докучать своим счастливым собратьям по планете.
Доктор – в то время еще ребенок – никак не мог поверить, чтобы такое замечательное открытие могло оказаться невостребованным. Он много раз представлял себе, как невидимый советский разведчик бродит среди не замечающих его врагов и какие геройские подвиги совершает благодаря такому замечательному открытию.
Других ситуаций, кроме борьбы разведчиков с врагами, он не мог себе вообразить, так как в это время был воспитанником суворовского училища, и героические военные темы были ему ближе всего. Примерами для него были великие полководцы Суворов и Кутузов, оружейники Токарев, создавший пистолет ТТ, и Калашников – изобретатель своего однофамильца-автомата, советские разведчики Зорге, Абель и многие другие. Однако маленький суворовец мечтал о другом: как он, окончив училище, а затем академию, служит в сверхсекретном научном оборонном институте. Работая днем и ночью, он делает великое изобретение, а еще лучше – открытие для Советского Союза и всех его друзей по социалистическому лагерю. Как и его литературный герой, будущий Доктор не ожидал, что это произойдет очень быстро: великое изобретение в ставшем уже безымянным рассказе сравнивалось с пирамидой, возводимой терпеливо и настойчиво долгие годы. А кирпичиками этой пирамиды должны были стать долгая и интересная учеба, обширные знания и тысячи трудных, но необычайно интересных экспериментов. В том, что он будет ученым, не было ни капли сомнений: училище он закончил с отличием и был направлен на учебу в военную академию. С тех пор прошло много лет…
Глава 1. Раковый
Доктор проснулся в середине ночи, по привычке посмотрев на часы: была половина второго. Его разбудили чьи-то шаги и кашель.
«Дежурный по училищу! – ужаснулся он. – Что теперь будет? Ведь заснул на посту!»
Проснулся совсем и вспомнил, что нет уже ни училища, ни нарядов с ночными бдениями. А вместо этого – скучная работа в терапевтическом отделении обычной городской больницы.
«Вот и делай открытия в «отделении для умирающих»! –подытожил он с досадой.
Да, читатель, мечтатель-Доктор стал заурядным врачом-ординатором обычной городской больницы. Ему шел тридцать второй год. Позади – суворовское училище, военная академия, медицинский институт. Девятнадцать лет учебы и никакого толка: он всего-навсего «молодой специалист» – ординатор первого года обучения. Фактически тот же студент, только с дипломом врача. А вместо изобретений и открытий – рутинная работа в терапевтическом отделении и утомительные ночные дежурства, напоминавшие ему о долгом военном детстве.
Да, не о таком он мечтал на выпускном курсе медицинского института: ему казалось, что он, имеющий два высших образования – инженера-химика и врача, непременно будет приглашен для интересной научной работы и в конце концов сделает свое главное изобретение или открытие в жизни. Действительно, на распределении ему повезло: его пригласили для дальнейшей учебы и работы в одно из управлений Минздрава страны, которое охраняло здоровье членов ЦК партии и правительства. Руководил управлением известный всей стране академик, а Шеф Доктора был в этом управлении одним из главных консультантов.
Ординатура, однако, оказалась обычной врачебной лямкой в терапевтическом отделении: очень уж удобным было для администрации больницы «затыкать дыры» неопытными выпускниками института. И почти все ординаторы первого года числились в «отделении для умирающих». Название это было, конечно, неофициальным и появилось случайно: как-то проходя по коридору Доктор услышал, как у больничного телефона-автомата вопила больная старуха:
«Я просилась на лечение в клинику, а меня привезли в отделение для умирающих!»
Ей-то было невдомек, что гордое название «клиника» прилепили к обычной городской больнице просто потому, что на ее базе располагалось несколько кафедр медицинского института. И на одной из этих кафедр – терапии – Доктор числился ординатором у Шефа.
Пока Доктор просыпался, кашель усилился, стал надрывным, а затем каким-то всхлипывающим.
«Придется вставать», – с тоской подумал он.
За всю свою более чем тридцатилетнюю жизнь он так ни разу и не отоспался. Неудивительно, что ночные бдения в больнице были для него сущей каторгой. Пока он вставал и выходил из ординаторской, прошло не более пяти минут, а из холла отделения слышался уже не кашель, а захлебывающееся клокотание. То, что он увидел, выйдя из ординаторской, показалось настолько странным, что он не поверил глазам: серый линолеум пола багровел огромными пятнами. От неожиданности и нереальности увиденного он оторопел и только затем понял: все вокруг было залито кровью.
«Вот тебе и спокойное дежурство», – пронеслась первая мысль и тут же пришла вторая:
«Кто?»
Хотя, наверное, спрашивать было излишне. Вот он, тощий, синий и небритый, работяга лет сорока, которого накануне вечером привезли умирать с раком легкого, сильными болями и кровохарканьем. Доктора он встретил словами:
– Ну вот и добралось до меня Министерство здраво… захоронения.
На что последний промолчал (хотя шутку оценил), но про себя отметил, что Раковый явно не жилец. Ведь не лечить – умирать привезли его в отделение для умирающих. Наверное, не зря так его назвали: немало престарелых людей отправляли оттуда прямо в морг. Правда, вслух об этом говорить было не принято. Давая указания об этом поступившем – Раковом, врач приемного отделения с ложью и в глазах, и в голосе заверяла:
– Вам с ним и делать ничего не надо. Давайте от кашля кодеин, при сильных болях морфин, а по поводу кровохарканья мы все меры приняли, думаю, до утра он дотянет. А там к нему уже родственники придут дежурить. Так что желаю вам, чтобы ночь была спокойной.
«Вот тебе и «дотянет», вот тебе и «делать ничего не надо»!
Все эти мысли пронеслись в голове Доктора за какие-то несколько секунд. И вот он уже трясет за плечо заснувшую на посту сестру со словами:
– Давай быстро делать все, что можно, – кивая головой в сторону холла, куда из-за отсутствия свободных мест в палатах и положили на ночь Ракового.
Но что можно сделать, когда не кровь, а жизнь толчками выходит изо рта сидящего на больничной койке, заливая алым потоком пижаму, простыню, и медленным красным ручейком струится на пол? Ничем уже нельзя помочь, и под сопение сестры, ставящей нужную только для истории болезни капельницу, приходится повторять почему-то еще не потерявшему сознание работяге:
– Все будет хорошо, все будет хорошо, только не кашляй!
Ведь так хочется верить, что все будет хорошо, и так хочется «дотянуть» до утра! Хотя уже давно знаешь, что смерть приходит за людьми обычно ночью. Наверное, понял это и Раковый, потому что вдруг открыл глаза и прошептал еле слышно:
– Все, это конец…
Но послышались Доктору в его словах сомнение и надежда. Как будто тот спрашивал:
«Ведь буду еще жить, ну хоть еще немного, пусть в больнице, пусть с болью, с кашлем и кровью? Ну хотя бы до утра, чтобы увидеть жену и детей, и если умереть, то с ними, а не с вами двумя из Министерства здраво…захоронения».
Но назло надежде и сомнению конец наступил: лицо исказилось, глаза закатились, тело дернулось и скатилось с постели в кровавую лужу. Доктор снова посмотрел на часы и не поверил своим глазам: на часах была половина второго ночи.
«Не может быть!» – первая мысль сменилась второй:
«Часы встали?»
Но секундная стрелка продолжала свой ход.
«В ординаторскую – там есть другие на стене».
Одна секунда до ординаторской, а там покрытые пылью и известью после ремонта, по-видимому, уже как год мертвые часы. Опять бегом в холл, и снова мистика: рядом с койкой Ракового сестра ставит капельницу, кровь продолжает течь изо рта, только уже не потоком, а тоненькой струйкой. Тот что-то тихо шепчет, но сразу же при появлении Доктора наступает конец: лицо искажается ужасной мукой, глаза закатываются, тело дергается и теперь уже во второй раз скатывается с постели в кровавую лужу. Ошеломленный взгляд на часы зафиксировал без четверти два ночи. Ничего не понимая, Доктор уставился на сестру, а та, видимо, чувствуя какую-то непонятную вину, стала как-то сбивчиво оправдываться:
– Не было вас на месте, нигде не могла найти, вот и пришлось ставить капельницу…
– Но ведь он же при мне сказал: «Все, это конец», – стал вслух вспоминать Доктор и тут же умолк: сестра ошеломленно уставилась на него, вид у нее был растерянный и испуганный…
Доктор – материалист, во всем любивший ясность и точность, не мог поверить, что такое могло произойти наяву. Оставалось одно объяснение: первая смерть ему приснилась. То, что Раковый – не жилец, было ясно сразу, возможные причины тоже не загадка. Вот только непонятно, почему все так точно совпало, хотя, если говорить по правде, совпал только конец. А в подобных случаях все довольно легко домыслить. Непонятно только, почему сестра не могла его найти? Но и тут есть объяснение: она сама проспала и прибежала к Раковому уже под конец. Оставалось не разъясненным, каким же образом он спал и одновременно бегал из ординаторской в холл и обратно, а если спал, то в какой именно момент встал? Решив, что разъяснит это позднее, Доктор ушел в ординаторскую за историей болезни умершего.
Оставшиеся до утра часы сестра мыла пол и оттирала от крови кровать и тумбочку. Доктор в ординаторской сочинял в истории болезни посмертный эпикриз, описывая, конечно же, все не так, как было на самом деле. Да и кто бы поверил, что можно дважды увидеть смерть безнадежно больного. Вот так закончилось для него не предвещавшее ничего особенного обычное ночное дежурство в отделении.
В девять утра он отчитывался за него на утренней конференции. По поводу умершего не возникло никаких вопросов: врач из приемного так обрисовала историю болезни Ракового, что действиями Доктора никто даже не поинтересовался. И только сестры в отделении как-то странно смотрели в его сторону и перешептывались. Доктор сразу понял: это не к добру. И действительно, через какое-то время его пригласила к себе Куратор этого отделения, одна из ассистентов кафедры Шефа.
Глава 2. Куратор
Должность Куратора – ассистента кафедры на базе клинической больницы – была в те годы очень неспокойной. Не потому, что много работы, а потому, что много хлопот, как эту должность сохранить, да еще если Шеф – тиран местного масштаба. Ассистент, как Янус, – персона в двух лицах. С одной стороны, он – преподаватель кафедры и ведет занятия со студентами мединститута, а с другой – занимается лечебной работой в отведенном ему отделении. Отсюда и зарплата у ассистента двойная: учебная ставка плюс лечебная ставка. Но в клинике Шефа никакой лечебной работой ассистенты не занимались. У них не было прикрепленных палат, поэтому они не делали обходов больных, не вели дневники в историях болезни, не делали лекарственных назначений и, как следствие, ни за что не отвечали. Вся их лечебная практика заключалась в том, что раз в неделю они обходили прикрепленные к одному из ординаторов палаты, делая формальную запись об осмотре больных ассистентом кафедры. Поэтому рабочий день у ассистента был коротким – до двух-трех часов дня, когда заканчивались занятия со студентами. Но все равно, в итоге за месяц набегала вполне приличная сумма, которая с годами росла в зависимости от педагогической нагрузки и стажа. Была только одна проблема: должность эта конкурсная, а выборы проходят каждые пять лет. И не дай Бог к следующему конкурсу не показаться Шефу достойным этого места! Да и молодые кадры добавляются каждый год, в основном из аспирантов. Все – сынки и дочки профессуры, а то и высоких чинов Минздрава. Тут уж, как говорится, «молодым везде у нас дорога», а старикам – заслуженный отдых и пенсия. Поэтому главное для ассистента – вовремя рассмотреть молодежь.
Ведь те, кто в ординатуре или аспирантуре от Минздрава, точно пойдут в ассистенты. И тут самое главное – явного претендента немного придержать. Конечно, вряд ли стоит лезть на рожон, если это сынок или дочка какого-нибудь высокопоставленного лица. А вот безродным – с неизвестной родословной – прямая дорога в научные сотрудники, лучше младшие. Пусть там и сеют «разумное, доброе, вечное». Только вот иногда бывает трудно понять, стоит ли кто за спиной очередного молодого претендента, а если стоит, то кто.
«Иной раз помощь чьему-нибудь чаду с известной фамилией может моральной выгодой обернуться, а может – и наоборот. Ты к нему со всей душой, а он завтра на твое место придет».
Таким вот невеселым раздумьям предавалась немолодая уже женщина – Куратор, с неприветливым и скорбным выражением лица. Подзабывшая, кстати, что она – самая что ни на есть блатная, племянница известнейшего кардиолога, имя которого носит крупнейший в стране институт. Увидев входящего Доктора, она, явно сделав над собой усилие, приветливо улыбнулась, но ход мыслей остался прежним.
«Ну, вот хотя бы этот: кто такой и откуда взялся? Ординатор Кремлевского управления и ведет себя уж больно независимо! Вчерашний студент, а имеет приличную машину, хотя в медицине фамилия неизвестная. Чей же он? Тут может быть кто угодно: мать, отец, тесть, теща или даже дядя с тетей, тогда по фамилии не определишь».
Да, тяжелые заботы грызли изнутри приветливую на вид женщину – Куратора, на носу у которой был очередной конкурс. Но Доктора она вызвала по другому поводу:
– Что там с Вами на дежурстве произошло? Говорят, смерть проспали?
Доктор в ответ предпочел изменить формулировку:
– Меня вовремя не оповестила сестра: ставила капельницу, ведь назначения на этот случай я ей продиктовал вечером накануне. Вероятно, увидев, как все началось, она посчитала более важным начать их выполнять, а затем уже искать меня. Но не успела.
Возразить Куратору было нечего, и она предпочла эту тему закрыть, но неудовольствие все же выразить.
– Вот Вы – совсем молодой врач, учитесь еще, а на дежурстве спите в ординаторской, а не наблюдаете больного в палате у постели!
Доктору давно уже надоела эта демагогия медицины прошлых веков, которую при случае напоминали еще студентам. Он брезгливо покривился, представив себя сидящим в старой обшарпанной палате, где ночью от тухлого запаха старых умирающих тел нечем дышать. Но ничего не ответил, а с опущенной головой стал крутить на пальце золотой перстень, что делал всегда, если сильно нервничал. Печатку он носил вместо обручального кольца – так ему больше нравилось. К сожалению, только ему, но не остальным.
– Что это Вы стоите и крутите? – имея в виду перстень, взъярилась Куратор. – С Вами ассистент кафедры разговаривает, а вы перстеньком с бриллиантами перед носом у нее вертите! Вели бы себя скромнее. Можно подумать, что папа у вас академик!
Это была очередная попытка выяснить родословную Доктора, который слишком уж независимо себя вел.
– Мои родители – простые люди, отец из рабочих, мать из служащих, – скромно ответил Доктор и тут же добавил:
– А что, детям простых людей не место в медицине?
Вместо ответа Куратор обиженно поджала губы и милостиво разрешила ему удалиться. Все, казалось, закончилось благополучно. Но это только казалось. Он вдруг вспомнил, что на следующий день предстоит важная встреча с заведующим кафедрой – Шефом.
Глава 3. Шеф
Знакомство Доктора с Шефом даже нельзя было назвать в прямом смысле таковым. Он просто его увидел на первой утренней врачебной конференции в новом учебном году, где помимо Шефа – ведущего – должно было присутствовать еще по крайней мере человек пятьдесят врачей и научных сотрудников. Доктор был уже наслышан о Шефе – молодом перспективном профессоре – и передовых исследованиях его сотрудников, которых он отбирал исключительно по способности мыслить и склонности к научной работе. И конечно, Доктор надеялся занять среди учеников Шефа не последнее место. В тот день Доктор пришел на конференцию за полчаса до начала. Казалось, наступает новая, необычная жизнь, и нужно было перевести дух, осмотреться, да и место занять поудобнее.
Когда Шеф вошел, Доктор от неожиданности даже не встал вместе со всеми, настолько был ошеломлен. Можно сказать, даже потрясен: ведь перед ним стоял вылитый Рафферти – главный герой одноименного телесериала, поставленного по американскому роману. Этакий рафинированный профсоюзный босс, готовый ради собственной выгоды продать кого угодно. Безукоризненно прилизанный, уверенный в себе и заранее готовый ответить на все вопросы – даже на те, которые могут погубить друзей и близких. В одно мгновение пронесся в голове у Доктора весь сериал про профсоюзного босса – негодяя и подлеца. И тут же появилось какое-то неясное чувство тревоги: он знал, что первое впечатление от увиденного для него всегда оказывалось верным. Хотя Доктор давно усвоил, что людей только встречают по одежке, а вот провожают – по уму. Но в этот момент он просто мечтал, чтобы первое впечатление оказалось обманчивым: мало ли что может померещиться с испугу при первом знакомстве с официальным «генералом» от медицины. Ибо то, что Шеф был личным консультантом первых людей в государстве, автоматически превращало его если не в светило науки, то в ее «генерала». Да и выбор был сделан, мосты сожжены и теперь только этот человек, непонятно чем вдруг напомнивший Доктору того самого профсоюзного Иуду – героя из прошедшего по телевидению сериала, должен был выдать ему пропуск в Большую Науку…
То, что наличие пропуска – обязательное условие, он вскоре понял: занимались научными исследованиями на кафедре лишь избранные – аспиранты и научные сотрудники. Аспиранты же, как позже уяснил для себя Доктор, почти все были блатные – сынки и дочки профессуры и начальников разного ранга. Было, правда, два-три человека «из народа», доказавших личную преданность и лояльность Шефу еще со студенческой скамьи. Личность же самого Доктора на кафедре никого вообще не заинтересовала: он был лишь одним из нескольких десятков ординаторов, попавших в клинику Шефа по распределению. А поскольку в ординатуру сразу после окончания института брали немногих, то и Доктора вначале тоже приняли за блатного. И, наверное, не стоило никому объяснять, откуда ты и кто. Но приученный к правде бывший суворовец не стал кривить душой и рассказал, что он с отличием окончил медицинский институт, а до этого – военную академию, и зачислен в ординатуру по распределению Управления Минздрава. Однако, он, так опрометчиво раскрывший свое незнатное происхождение, вскоре понял, что отсутствие высокопоставленных родственников оказалось роковым: относиться к нему стали совершенно по-другому.
Ну, а в первый день – после утренней врачебной конференции – не первой молодости женщина, появившаяся в конференц-зале в несвежем нейлоновом халате (вылитая тетка из магазина! – подумал о ней Доктор), сверившись с каким-то списком, объявила, что завтра он должен ехать на сельхозработы в колхоз – убирать картошку. Доктор оторопел: такого поворота событий он уж точно не ожидал. После распределения он не раз повторял себе:
«Все, уйду теперь в клинику, буду работать днем и ночью, пока не добьюсь своего!»
«Вот мне и работу достойную нашли, – про себя ехидно подумал он, – изучать химию гниющих корнеплодов!»
Доктор был уверен, что никуда насильно его не отправят. Другое дело, что категорический отказ от «битвы за урожай» в колхозе ему могут припомнить в будущем. Когда он учился в институте, ничто, кроме занятий, его там не задерживало: ни общественные дела, ни студенческие вечеринки, ни всякого рода добровольно-принудительные работы на овощных базах и в колхозах. И никакой комитет комсомола не мог формально его заставить заниматься подобным общественным идиотизмом: к третьему курсу он благополучно выбыл из комсомола по возрасту. Поэтому любые посягательства «комсомолистов» (как он их про себя называл) на свое свободное время Доктор – представитель беспартийной молодежи – пресекал в корне, не реагируя на их призывы к свободному труду. По правде говоря, «комсомолистов» и коммунистов Доктор возненавидел еще со времен учебы в суворовском училище, а затем в военной академии: ими были, как правило, самые отвратительные личности. Говорили они очень складно, но по глазам было видно, что не верят в то, что говорят, и уж совершенно точно не будут делать. Так же складно вещала эта тетка в халате: не забыла отметить ни продовольственную программу партии, ни трудную жизнь советских колхозников, ни важность обеспечения москвичей овощами, ни какой-то там патриотический долг.
Доктор внимательно выслушал все призывы и, сделав несчастное выражение лица, проинформировал обладательницу нейлонового наряда, что никуда поехать он не сможет, у него тяжелые семейные обстоятельства, а необходимую для освобождения от трудовой повинности справку из деканата ординатуры и аспирантуры он представит на днях. Судя по выражению лица активистки борьбы за урожай, Доктор понял, что нажил себе если не врага, то недоброжелателя. Поэтому, не теряя времени, он решил уточнить у еще одного кандидата на поездку в колхоз, что это за личность. Ответ его поверг в уныние: личность эта оказалась заведующей учебной частью кафедры, к тому же особой, приближенной к Шефу: она была его неофициальным заместителем и порученцем.
– Понятно, Завуч, – сформулировал Доктор ее должность и звание.
Так это имя к ней и прилепилось. Все это вспомнил Доктор, встретив на следующий день Завуча на пути к кабинету Шефа на кафедре. Однако Шефа на месте не оказалось, и Доктор расстроился…
Дело было в том, что наконец-то у него появился шанс заняться научной работой, о которой он давно мечтал. Промаявшись больше двух месяцев в отделении для умирающих, он подошел к Куратору, когда та была в хорошем расположении духа, и спросил, кто может порекомендовать ему тему для научных исследований. Получил ответ, что только Шеф. Доктор не поведал ей того, что начал сам писать научный (а скорее, мистический) доклад, посвященный ритмам жизни, болезни и смерти. Ведь не секрет, что больным людям становится хуже по ночам, приступы многих болезней провоцируются в определенные часы и, как мог не раз уже убедиться на личной практике Доктор, смерть тоже приходит чаще ночью.
Как известно, вся жизнь человека с рождения подчиняется биоритмам. Ритмов жизненной активности существует множество: короткие – суточные, более длительные – месячные – их различают как ритмы физической, эмоциональной и интеллектуальной активности; сезонные (связанные со временами года) и годовые. Для некоторых ритмов, например, физических, эмоциональных и интеллектуальных, существуют даже точные методы расчета. Вот тут Доктору и пришла в голову мысль о том, что, если есть ритмы жизни, возможно, существуют и ритмы смерти. И если их найти и научиться рассчитывать, то можно будет иногда предотвращать рано приходящую смерть. Тогда будут умирать только старые и немощные, а молодых можно будет спасать.
«Конечно, вряд ли это так уж просто, но попробовать стоит», – так размышлял Доктор.
Целую неделю он просматривал истории болезни в отделении для умирающих, выписывая из них даты рождения и госпитализации пациентов. Затем еще неделю рассчитывал биоритмы и сопоставлял значения каждого из них с датами поступления в больницу. Результат его ошеломил: почти три четверти из всех обследованных попали в больницу в неблагоприятные по рассчитанным биоритмам дни. А у тех, кто попал в отделение по «скорой», процент совпадений был еще выше!
«Теперь бы проанализировать истории смерти, – подумал Доктор, – но вряд ли мне это разрешат, еще примут за сумасшедшего!»
Немного поразмыслив, он решил пойти и показать Шефу хотя бы то, что есть. Расчет был простой: если Шеф одобрит идею, то к дальнейшей работе препятствий не будет. Разговор состоялся на следующий день: после утренней конференции он подошел к Шефу и торопливо, волнуясь, стал говорить, что хотел бы заняться научными исследованиями и что даже начал изучать биоритмы. Шеф, как человек осторожный и осмотрительный, понявший из сбивчивых объяснений Доктора только то, что речь идет о биоритмах – вполне научных явлениях, сказал:
– Вы, молодой человек, не торопитесь с выводами, а приходите на научное заседание кафедры в субботу и расскажите о своих результатах. Вот там мы и обсудим вашу дальнейшую работу.
Доктор был счастлив… И в назначенный день он уже спешил на очередную плановую конференцию аспирантов и научных работников кафедры, которые традиционно проводились под руководством Шефа и назывались «аспирантскими субботами». Войдя в зал, Доктор занял место подальше, в уголке, чтобы удобнее было слушать всех и на всех смотреть. Вошел Шеф, и конференция началась: сотрудники вставали и отчитывались за проделанную в течение последней недели работу. Во всех докладах говорилось практически только об одной болезни – астме. Вот чем занимался Шеф и его научная команда – бронхиальной астмой, о которой Доктор знал, конечно, меньше, чем присутствующие, хотя в практических вопросах разбирался не хуже. Но об этом, читатель, я расскажу позже. А пока вернемся к той самой субботе…
Послушав с полчаса, он подумал, что, наверное, зря подошел к Шефу со своими, как теперь ему казалось, дурацкими «научными» затеями, и что вряд ли Шеф предоставит ему слово. Ему даже казалось, что он умрет от страха и стыда, если это произойдет. К своему удивлению, в самом конце заседания Доктор получил приглашение выступить. Он встал и вдруг совершенно спокойно (будь, что будет!) рассказал о своих идеях и расчетах. Вначале ему показалось, что его слушают с недоумением и насмешкой. Но это было, пожалуй, в самом начале его сообщения. А вот когда Доктор, рассказывая о своих расчетах, произнес «корреляция» и «суперпозиция кривых при расчете графиков биоритмов», в глазах присутствующих, казалось, промелькнуло удивление, а может, даже уважение от научной терминологии. Тем не менее, после всего, что об этом было сказано, в атмосфере конференц-зала «запахло» недоумением, которое отражалось и на лицах присутствующих:
«Кто это?»
«И зачем он все это рассказывает?»
Положение прояснил Шеф, объяснив:
– Вот, новый ординатор интересуется биоритмами, может быть, стоит ему поручить это исследование?
«Это мое первое научное задание», – обрадовался Доктор.
Через неделю – к следующему научному сбору – у Доктора были уже первые результаты, а скорее – предварительный план организации своего (как он уже считал) научного исследования. Он добросовестно прибыл к началу мероприятия, прослушал все доклады и замечания Шефа по ним и ждал, когда же, наконец, пригласят выступить его. Но этого не произошло! Шеф даже ни разу не посмотрел на него, а когда взгляд направлял в его сторону, то казалось, что он смотрит на пустое место. Хотя место это (а точнее, кресло в зале) было занято Доктором. Конференция закончилась, все пошли к выходу, а Доктор решил подойти к Шефу. Но уже на пути к нему увидел, как тот, отвернув голову в другую сторону, идет из зала заседаний к своему кабинету. Что же произошло? Доктор ничего не понимал и был в отчаянии…
Перед тем, как зайти в свой кабинет, Шеф раздраженно бросил Секретарю:
– Меня нет на месте!
А сам, усевшись в кресло, решил немного передохнуть и обдумать, как ему поступить с Доктором. По правде говоря, по-человечески ему было неприятно так вот обходиться с людьми. Но железным правилом Шефа было держаться подальше от «сомнительных» с его точки зрения личностей. В его положении, на взлете карьеры, когда в будущем еще много рубежей – членство в Академии, а, может быть, и руководство ею, дальнейшее продвижение в Управлении Минздрава, организация собственного института – неразумно привлекать к работе человека, пусть на первый взгляд способного, но с «подмоченной» репутацией.
А то, что с этим Доктором не все чисто, было ясно, как Божий день. Недаром на последнем перед аспирантской субботой заседании кафедры об этом ординаторе встал вопрос. Все удивились поступившему от Куратора и его коллеги «сигналу»: вчерашний студент, но держится независимо, в средствах явно не нуждается – имеет и машину, и собственную квартиру, носит печатку с бриллиантами, золотую заколку в галстуке.
«Кто его родители? Неизвестно! Институт закончил с отличием, но все, кроме учебы, игнорировал, в общественной жизни не участвовал. Вот и Завуч сообщила, что демонстративно отказался от сельхозработ. Как же такого допустить к кафедральным делам и науке?»
По правде говоря, Шеф не ожидал, что Доктор снова появится на аспирантской конференции, да еще явно с каким-то новым докладом. Ведь, по всем соображениям, Куратор должна была намекнуть Доктору, что он персона нежелательная, хотя запретить посещение этих собраний нельзя – вход для ординаторов кафедры на них свободный.
Тут Шеф вспомнил вдруг все этапы своей безупречной карьеры: институт и комитет комсомола… Студенческие трудовые отряды и медаль за освоение целины… Затем – вступление в партию, спецординатура… Работа за границей, орден… Защита диссертации и ассистентство на кафедре…
Сколько раз он сам со студентами ездил на уборку урожая в колхозы! Взлет от ассистента до заведующего кафедрой (после смерти прежнего). А там и утверждение профессором, и молниеносный проход в члены-корреспонденты. Конечно, если бы не протекция членов правительства и связи, многое было бы недостижимым.
«Но главное же не в этом, а в моем уме, таланте и безупречной репутации, – удовлетворенно подумал о себе Шеф. – И на кафедру себе подбирать нужно людей с известным происхождением и прошлым. Ну, а Доктор этот пусть лучше после ординатуры в больнице поработает, и желательно – не здесь…»
Расстроенный Доктор вышел из конференц-зала и тут же наткнулся на Завуча, поздоровался с ней, но в ответ на свое приветствие получил небрежный кивок и какую-то, как ему показалось, злорадную улыбку. Эта улыбка выражала удовлетворение от чего-то, что Доктору не следовало знать. Он еще больше расстроился, поняв, что нажил все-таки врага за свой отказ ехать в этот чертов колхоз. А по пути в отделение для умирающих наткнулся и на Куратора, которая посмотрела на него таким же странным взглядом. Тогда-то Доктор и понял, что все это неспроста. Он решил обдумать это позже и выяснить, чем же это вдруг он «не показался» Шефу. В том, что он действительно «не показался», Доктор убедился окончательно уже через неделю, потому что Шеф демонстративно перестал его замечать. Оказавшись в одном месте с Доктором – в коридоре, на лестнице или в конференц-зале – он просто отводил от него свой взгляд в сторону или на потолок, как будто видел там что-то более интересное, чем ничего не значащий ординатор первого года обучения, числящийся на его кафедре. Тогда Доктор твердо решил выяснить, что же произошло за две недели, прошедшие от первого разговора с Шефом до последней аспирантской субботы. Он решил поговорить на эту тему со своим другом – Физиком.
Глава 4. Физик
Где можно найти себе друга-Физика? Естественно, там, где занимаются одноименной наукой – на кафедре «медицинской и биологической физики». Так называлась кафедра, занимавшаяся физическим «ликбезом» студентов первого курса медицинского института. Доктор, как и все студенты, тоже оказался на этой кафедре на первом курсе. Конечно, никакой особой «медицинской и биологической» физики там не преподавали, а просто вдалбливали в головы будущих врачей сокращенный курс физики для высших учебных заведений. Но Доктору, имевшему высшее техническое образование, полученное в военной академии, не пришлось изучать, как он выразился, «биологически урезанную» физику. Вместо этого он получил сразу зачет и оценку «отлично», за которой последовало предложение работы на кафедре по совместительству. Доктор согласился и вскоре начал трудиться по вечерам, проверяя практикумы у студентов и руководя командой лаборантов, бывших под его началом. На одной из лабораторных работ он и познакомился с Физиком.
Физик – в то время ассистент кафедры, был в приятельских отношениях со многими значимыми фигурами института, включая профессоров, деканов и даже одного из трех проректоров. Все было просто: он был талантливым репетитором, и многие дочки и сынки профессуры прошли через его руки, чтобы поступить в институт. К тому же его регулярно назначали членом экзаменационной комиссии, и те, кого он обучал физике, сдавали этот предмет всегда успешно. Репетиторство приносило не только знакомства и связи, но и материальные блага, так что Физик был достаточно обеспечен. Он – один из немногих на кафедре – имел автомобиль, собственную кооперативную квартиру, обустроенную с доступным по тем временам комфортом. К тому же он блестяще защитил кандидатскую диссертацию, был хорошим преподавателем, поэтому к нему благосклонно относился заведующий кафедрой, обещавший в перспективе должность доцента. Но главный талант Физика заключался в удивительном инженерном чутье и способности разобраться в сложной технике любого происхождения. Он мог разбирать, собирать и ремонтировать все, что можно было только себе представить: часы, стереосистемы, магнитофоны, фотоаппараты, автомобили. В какой стране эти устройства были произведены – в СССР, Японии или Америке, не имело особого значения. Без особых усилий он приводил в порядок сложные научные приборы для измерения всякого рода физических величин. Вершиной инженерного таланта Физика был сложнейший радиоспектрометр – аналог американского аппарата, который он собрал собственными руками для своих научных исследований по диссертации…
Через год, перейдя на второй курс института, Доктор ушел с кафедры физики и стал подрабатывать со знакомым фотографом-напарником на выездных съемках. Но с Физиком продолжал общаться и регулярно привозил ему в ремонт одну из двух японских фотокамер, которые в годы «железного занавеса» обслужить было негде. Ломались они по простой причине: не выдерживали толстой и грубой советской фотопленки. К тому же Физик по протекции Доктора регулярно чинил фотоаппаратуру и его многочисленным коллегам-фотографам. Так что общались они часто, хотя между кафедрой Физика и клиникой Доктора была «дистанция огромного размера» – от одного конца Москвы до другого. Конечно, в клинике никто не знал и не догадывался, что у Доктора еще со студенческих времен была денежная «халтура», которая в те годы приравнивалась чуть ли не к криминалу. Но об этом, читатель, я расскажу позже…
В то «застойное» время, когда в Москве было мало автомобилей и совсем не было пробок, путь от городской клиники до кафедры Физика занимал у Доктора на машине тридцать-сорок минут, в то время как на общественном транспорте – метро и автобусе – больше часа. Да и вообще передвигаться на авто в то время было гораздо удобнее. Имея автомобиль, можно было успеть и на занятия в институт, и на свою подработку с Напарником – съемки в школах и в детсадах. Даже через центр Москвы проезд с одного конца города до другого иногда отнимал не более получаса. Поэтому в свою «черную» субботу, незаметно покинув больничный корпус, Доктор поехал к Физику на своем «жигуле». Размышляя о том, где найти приятеля, он подумал, что занятия в институте могли уже закончиться. Поэтому и решил ехать прямо к Физику домой, в тот же район, где располагался и медицинский институт. Быстро преодолев все дороги, перекрестки и светофоры, Доктор минут через тридцать пять был уже в квартире Физика. После обычных приветствий и замечаний о жизни, работе и погоде они уселись в мягкие кресла и Доктор начал свой рассказ…
С момента распределения Доктора в клинику к Шефу они встретились впервые. Поэтому новоиспеченный ординатор рассказал обо всем: о том, как Завуч пыталась отправить его в колхоз, о Кураторе отделения для умирающих, об аспирантских субботах, о Шефе, переставшем с ним даже здороваться. Физик слушал внимательно, но так, словно он уже многое знал и понимал. Когда Доктор закончил, приятель подвел итог.
– Тобой недоволен Шеф? Но это обычное явление для всех кафедр, придется тебе к этому привыкать. Другой вопрос, в чем же конкретно это недовольство заключается? Сейчас попробую выяснить.
Как Доктор и ожидал, Физик лично самого Шефа не знал, но связи и знакомства в клинике имел. Он тут же сделал несколько звонков и после нескольких минут телефонных переговоров сообщил Доктору неприятное известие: во-первых, Шефу на него поступил «сигнал», а во-вторых, в этом деле замешан Стукач. Подробностей по телефону не передали, но Физик обещал выяснить все в личной беседе с кафедральной знакомой, которая эту новость сообщила. Стукач? Доктор был окончательно расстроен…
Глава 5. Стукач
Стукач… Доктор не ожидал такого поворота событий. Со времен суворовского училища он усвоил главное правило в жизни: никогда не говорить о других плохого за их спиной. А уж тем более – начальнику. В училище стукачей не просто не любили, им устраивали «темную»: после отбоя все собирались у постели такого подонка, накидывали на него пару одеял и полчаса в полной тишине колотили всем коллективом. Темная действовала как хорошее лекарство. И доносчик запоминал это на всю жизнь. Спустя годы, уже в военной академии, Доктор столкнулся с официальной системой доносчиков или, как их именовали, секретных сотрудников (сексотов). Таким сексотом оказался его лучший приятель по курсу. Правда, тот сразу же предупредил Доктора о своих связях с Особым отделом академии и даже указал еще на нескольких своих «коллег». Доктора удивило, каких разных людей выбирают особисты себе в помощники: тут были и отличники учебы, известные всей академии, и тихие неприметные троечники, и даже сынки высокопоставленных полковников и генералов. Как понял Доктор, принцип отбора доносчиков заключался, во-первых, в выборе тех, кого в стукачестве нельзя было даже заподозрить. А во-вторых, в том, что каждый из сексотов на чем-то погорел и искупал перед особистами свою вину. Были, правда, некоторые (в том числе и приятель Доктора), которые пошли на это добровольно и по самым разным мотивам. Вероятно, это были и комплекс неполноценности, и тайное желание казаться себе более значительным, и надежда на лучшее распределение и карьеру. Но были и самые неожиданные случаи. Приятель Доктора, как он сам поведал, согласился стать сексотом, чтобы не выбрали кого-нибудь другого, кто стал бы «стучать» направо и налево. Но, наверное, имелись у приятеля и другие мотивы: он был совсем маленького роста и стоял в строю последним. Со своим росточком в метр и пятьдесят восемь сантиметров он носил лихие усы, как у героев революции, что часто вызывало у окружающих насмешки. Может быть, «должность» сексота и была той компенсацией, что позволяла чувствовать себя более высоким, более значительным и более важным…
Все это Доктор вспомнил, когда через некоторое время ему позвонил Физик и назвал фамилию кафедрального Стукача. Тот занимал должность ассистента кафедры и работал в терапевтическом отделении, располагавшимся этажом ниже, чем то, в котором работал Доктор. Он в точности напомнил Доктору его приятеля по армейской учебе: такого же маленького роста и с такими же подкрученными пышными усами. Стукач всегда ходил в хорошем настроении, был со всеми улыбчив и приветлив. И только если внимательно присмотреться, можно было заметить, как его совсем не приветливые глаза ощупывают тебя от макушки до пяток. Правда, не каждый обращал внимание на его взгляд, а уж тем более студенты, которые приходили к нему на занятия. Студенты его любили за веселый нрав, умение пошутить и оценить веселую шутку или анекдот, который могли рассказать своему преподавателю. Вот только не догадывались они, что о некоторых анекдотах и шутках Стукач отчитывался еженедельно в одном из кабинетов главного корпуса перед «сотрудником», занимавшим непонятно какую должность в институте.
Столкнувшись со Стукачом на лестнице через пару дней после сообщения Физика, Доктор хмуро кивнул ему вместо того, чтобы вежливо поздороваться. А тот отметил про себя, что Доктор уж очень неприветливо и хмуро посмотрел на него, не поприветствовав, как положено ординатору при встрече с ассистентом кафедры, а лишь небрежно кивнул головой.
«Может, он знает о моем «сигнале» Шефу?» – мелькнула в голове мысль, но он тут же ее отбросил.
Ведь никого лишнего на заседании кафедры не было, а самые важные подробности он передал Шефу лично. И кроме него никто не знает об этом. Да и недаром, видно, Шеф попросил уточнить, кто такой этот Доктор и составить о нем дополнительную справку.
«Прояснили мы тебя, голубчик!» – злорадно подумал Стукач, кивая головой в ответ.
«Лучше уж один раз стукнуть, чем восемь лет перестукиваться», – вспомнил он кстати шутливую поговорку особиста и, здороваясь с Доктором, приветливо ему улыбнулся. А последний, увидев улыбку Стукача, еще больше нахмурился и про себя подумал:
«Веселый, сволочь, наверное, снова кого-то заложил. Как говорят, стук летит быстрее звука! Небось, и место в аспирантуре когда-то, и должность ассистента по протекции особистов получил…»
Настроение было на нулевой отметке. К тому же нужно было решать, что делать дальше.
«С Шефом все ясно, – размышлял Доктор, – он, по-видимому, не хочет разбираться в новых людях сам, а полностью полагается на «информацию» от таких вот подонков. Да еще и неизвестно, сколько их, таких, в клинике пригрелось? Но в любом случае вначале нужно внимательно осмотреться, разобраться в окружающих тебя на кафедре людях. А потом уже и решать, как все-таки изменить отношение Шефа к своей персоне. А может быть, подойти к Шефу и самому с ним объясниться?»
Такие вот заботы грызли Доктора изнутри. Но о главном он и не подозревал: сам Шеф, прежде чем стать консультантом членов партии и правительства, дал особистам подписку о неразглашении «государственной тайны» и, естественно, о сотрудничестве. А может, это произошло и раньше – при приеме в спецординатуру. И теперь до конца жизни после встреч с иностранцами на научных симпозиумах, конференциях или у себя в клинике он должен был писать подробные отчеты обо всех контактах, только в более высокие инстанции, чем те, в которые доносил Стукач…
Доктор шел в ставшее для него уже постылым отделение для умирающих и думал о том, как улучить момент и встретиться с человеком, который поможет ему во всем разобраться. Звали этого человека Секретарь, а посоветовал к ней обратиться тот же Физик…
Все новости и события на кафедре проходят через ее Секретаря, и оттого должность эта хлопотная. Ведь сотрудников на кафедре множество, и каждому что-то требуется. Поэтому Секретарь – это человек, который держится больше на энтузиазме, чем на зарплате. Часто на эту работу соглашаются не прошедшие конкурс абитуриентки, иногда – соскучившиеся по работе домохозяйки с высшим образованием, а реже – люди, которым требуются связи в медицине, чтобы поддерживать здоровье – собственное или своих родственников. Секретарь на кафедре Шефа работала именно по этой причине. У нее тяжело болела мать, а госпитализировать ее в приличную клинику в застойные годы было целой проблемой. А для сотрудников кафедры клинической больницы эта проблема упрощалась до минимума: требовалось только подписать направление у Завуча, которая отвечала за консультативный прием и госпитализацию на так называемые «клинические койки». Поэтому Секретарь, формально зависящая только от Шефа, вынуждена была подчиняться и ей, что, конечно, Завуча очень устраивало: она «грузила» несчастную еще и своими обязанностями по организации учебного процесса. В итоге за что только не отвечала Секретарь!
Во-первых, она отвечала за длинную полку папок с давно ненужными никому входящими бумагами в виде приказов, распоряжений, писем, планов и всего того, что плодит бюрократическая машина института. Во-вторых, за такую же кучу исходящей корреспонденции, накапливающейся из года в год. В-третьих, намертво «приклеившись» к пишущей машинке, печатала целыми днями написанные малоразборчивым почерком Завуча расписания, планы семинаров, конференций, работ и еще много чего, что воспринимается просто как огромная гора мусора с неисчислимым количеством печатных знаков. В-четвертых, она была обязана отвечать на все звонки с требованиями поговорить с Шефом или найти его, если он не на месте. Ну и, наконец, всегда находился кто-нибудь еще, не имеющий пишущей машинки и желающий напечатать какой-нибудь документ. И вообще все, кому лень сделать что-то самому: отстукать на машинке коротенькое письмо, отослать свою почту, позвонить куда-то по телефону, ответить на корреспонденцию, стремились переложить эту работу на плечи Секретаря. К тому же на кафедре в те безкомпьютерные годы числилось всего две пишущие машинки – в научной лаборатории и у Секретаря. Вот все и шли к ней со своими проблемами. Отказать никому невозможно – все просьбы и поручения важны, и каждый проситель считает своим долгом упомянуть имя Шефа. Ну а больше всех доставала Секретаря Завуч, перекладывая всю свою работу на ее плечи.
«Ничем вообще заниматься не хочет, только ходит и указания раздает!» – раздражалась про себя молодая женщина лет тридцати пяти, ожесточенно барабаня по клавиатуре и допечатывая последний лист расписания, выданного ей накануне Завучем.
За этим занятием и застал ее Доктор рано утром, пока не было ни Шефа, ни обычно толпящихся у его кабинета сотрудников. Она совсем не удивилась визиту Доктора, о котором уже была предупреждена. Секретарь с готовностью согласилась помочь другу Физика, который пару лет назад так же – по рекомендации ее друзей – помог подготовить по физике ее племянницу, поступавшую в институт. И именно пятерка по физике, полученная на последнем экзамене, помогла набрать той нужное количество проходных баллов. Физик тогда категорически отказался от денег, сказав, что с друзей их не берет. Поэтому сейчас она была рада случаю оказать его другу любую посильную помощь. И сколько кафедральных секретов она выдала за полчаса до начала рабочего дня, знали только два человека: сама Секретарь и Доктор…
Теперь Доктор многое узнал о людях, от которых он зависел в течение ближайшего года. Прибежав в свое отделение к началу обхода, он, однако, не пошел в палаты, а засел за свой стол в ординаторской и, делая вид, что пишет что-то в истории болезни, начал систематизировать всю полученную от Секретаря информацию. На чистом листе бумаги он нарисовал некое подобие таблицы с ячейками по количеству интересующих его персон и стал заносить в них полученные от Секретаря сведения. Часа через два он закончил свои записи, рассортировал их по степени важности и увидел, что главные места в его списке после Шефа занимают Завуч и Куратор. Именно они занимаются всеми ординаторами первого года обучения в клинике. Куратор отвечает за лечебную работу в его отделении, а Завуч – за обучение всех ординаторов.
«И именно с ними я успел испортить отношения», – с досадой подумал Доктор.
Впереди маячил тяжелый год, в течение которого нужно было все исправить и по-настоящему «показаться» Шефу…
Глава 6. Реаниматор
Вскоре Доктор понял: он вряд ли в ближайший год сможет изменить отношение Шефа к своей персоне. Ведь, как уже читателю известно, тот просто перестал его замечать. Он «не видел» Доктора даже на расстоянии вытянутой руки. При любом удобном случае он демонстративно и весьма пренебрежительно отворачивался в сторону, обращаясь к любому человеку, находящемуся в тот момент рядом с ним. А если вдруг Доктор появлялся близко, он поднимал к глазам руку с часами, всем своим видом показывая, что очень куда-то торопится, и тут же уходил. Пару раз на утренней конференции, когда Доктор докладывал о принятых на дежурстве больных, Шеф просто вставал и выходил из конференц-зала или, что еще хуже, не задавая ни одного вопроса, ждал, когда тот уйдет, закончив свой доклад. Больше всего удивляло Доктора то, что остальные кафедральные сотрудники (из тех, кого он уже знал) стали относиться к нему точно так же. Одни проходили мимо равнодушно, даже не здороваясь, другие отводили глаза при встрече и торопливо проходили мимо. Даже Куратор, в обязанности которой входило контролировать работу Доктора в отделении, перестала обращать на него внимание и досаждать мелкими придирками.
«Ну, вот и я «казнен непризнанием свыше», – как-то обреченно подумал Доктор, вспомнив слова малоизвестной песни, написанной на смерть любимого им Поэта во время московской Олимпиады-80, которая только этим и вошла в историю.
«Перекрыли слегка кислород», – опять пришли в голову слова грустной песни.
«Но делать все равно что-то надо! В конце концов, хотя бы закончить ординатуру, а там видно будет. А пока работу по биоритмам нужно продолжить, тем более что никто меня особо не контролирует».
В этом смысле опала для Доктора была очень кстати. Он теперь мог спокойно, сидя на дежурстве, делать свои расчеты ритмов жизни и смерти. Нужно было только брать больше дежурств. Ну, а с этим проблем никогда не было, ведь никто не любит работать ночью. Бывает так, что за ночь не то, что поспать, присесть некогда. Как начнут вызывать по всяким пустякам болящие старики и старухи, требуя то давление измерить, то сердце послушать («вроде не так, как обычно, бьется!»), так всю ночь и пробегаешь. Поэтому многие блатные ординаторы – сынки и дочки высокопоставленных родителей – свои дежурства «продавали» тем, кто хотел бы немного заработать. Как-то ночью он и познакомился с Реаниматором, который тоже брал лишние дежурства. Реаниматор, как и Доктор, числился на кафедре ординатором первого года обучения. Только, в отличие от последнего, он после окончания медицинского института прошел «боевое крещение» в реанимационном отделении единственной на целый район больнице где-то на крайнем Севере. Место, конечно, не легкое, зато повидал он много да и научился многому. И как одного из лучших молодых врачей его направили в Москву в ординатуру для обучения на кафедре Шефа. Только вот учиться оказалось там нечему. А чему могут научить врача с опытом работы в реанимации на второстепенной терапевтической кафедре института? Но Реаниматор не расстроился, сказав себе, что главное – получить удостоверение о специализации. Да еще за эту пару лет следует попытаться зацепиться за Москву, ибо холодная и голодная жизнь на Севере ему порядком надоела.
Все это он, особенно не торопясь, рассказал Доктору, который вызвал его для консультации из БИТа (блока интенсивной терапии), где он дежурил в эту ночь. Реаниматор был вызван для консультации и перевода в БИТ не вызывающего, на первый взгляд, никаких опасений обитателя отделения для умирающих, если бы только Доктор не рассчитал по биоритмам его прогноз на ближайшие сутки. И здесь читателю, наверное, потребуются некоторые разъяснения. Что за биоритмы рассчитывал Доктор, и не мистика ли все это?
Скажу сразу: не мистика! Ведь известно, что с момента рождения и до смерти жизнь человеческая подчиняется строгим ритмам. Да и читатель, наверное, слышал о физическом, эмоциональном и интеллектуальном циклах, волнообразно изменяющихся в различные сроки от самой высшей (плюсовой) до самой низшей (минусовой) точки, проходя в середине нулевую отметку. Было время моды на эти ритмы, да и слухи тогда ходили, что самое опасное состояние для человека – именно прохождение через критическую – нулевую – отметку. И что, якобы, в эти дни не допускают к работе людей ответственных и опасных профессий – летчиков, космонавтов и кого-то там еще. А предприимчивые японцы в обычные бытовые калькуляторы даже вставляли программы расчета всех трех биоритмов. Вот такой калькулятор и привез Доктору из далекой Японии один знакомый фотокорреспондент. Доктор, будучи еще студентом, не один десяток раз проверял на себе эти самые биоритмы: и перед экзаменами, и на занятиях физкультурой, и когда грипповал. Ничего не совпадало! В общем, оказалась полная ерунда. Но вот однажды, уже перед окончанием института, возьми и попадись ему на глаза формулы расчета резонансов из какой-то (уже и не вспомнить) технической монографии. И хотя речь шла об электромагнитных колебаниях, Доктора осенило: опасные для человека дни нужно рассчитывать не по отдельным биоритмам, а по наложению друг на друга всех существующих ритмов жизни. Засев за литературу, он выяснил, что помимо биоритмов, определенных от даты рождения, существуют, как минимум, годовые, сезонные и суточные (их еще называют циркадными) ритмы. А если оценивать работу сердца, то, конечно, нельзя игнорировать и минутные, и секундные изменения! И вот если все эти ритмы рассчитать, построить графики и наложить друг на друга от начальной точки, вот тогда-то и выяснится «ахиллесова пята» человеческой жизни, а может быть, и смерти. Именно с этой идеей Доктор и пришел к Шефу, но тот, так ничего толком и не поняв, решил, что речь идет об обычных суточных (циркадных) изменениях, использующихся для лекарственного мониторинга.
И вот, найдя на дежурстве в своем отделении Сердечника – молодого пациента, которому не нашлось койки в кардиологии, Доктор решил рассчитать его «ритмы смерти». Дежурные сестры с удивлением наблюдали, как он на листах кальки весь вечер чертил какие-то графики, что-то считал на калькуляторе, перерисовывал из истории болезни ЭКГ, и многозначительно крутили пальцем у виска, вспоминая, по-видимому, еще и ту роковую ночь с умершим Раковым. На все вызовы в отделения к больным (к счастью, они все оказывались пустяшными) он тратил одну-две минуты, чтобы снова чертить в ординаторской какие-то непонятные графики. Одна слишком любопытная сестра решила спросить, а что же такое Доктор чертит? Не задумываясь ни на секунду, Доктор брякнул:
– По заданию Куратора – графики показателей соцсоревнования среди ординаторов…
Сестра «увяла» и отстала с расспросами.
И вот уже к ночи, вызвав Реаниматора, Доктор передал ему историю болезни Сердечника, в которой сделал запись «о необходимости перевода больного в блок интенсивной терапии в связи с ухудшением состояния». Каждый врач знает: против такой записи не возразишь! А вдруг смерть? Тогда и отвечает тот, кто эту запись проигнорировал. Реаниматор был не глупым и дальновидным, и поэтому тут же вызвал сестру с каталкой – перевезти больного в БИТ. А заодно, между делом, пробурчал:
– Вот завтра и посмотрим, были ли основания для перевода. Послушаем, что скажет Шеф на утренней конференции!
Доктор не нашелся, что ответить, и тоже буркнул:
– Посмотрим…
На другой день после дежурства Доктор и Реаниматор встретились на утренней конференции. Оба прибыли к самому началу и даже не успели переброситься парой слов. Первым о своем дежурстве отчитывался Доктор. Сообщение было кратким: Сердечник после консультации Реаниматора переведен в блок интенсивной терапии, поступивших за ночь новых больных не было. Ночь прошла спокойно. Следующим отчитывался Реаниматор. И начал он с того, что Сердечник, переведенный в БИТ по рекомендации Доктора, внезапно умер там через полчаса и был увезен в морг. Шеф – ведущий утренней конференции – первый раз после «черной» субботы взглянул на Доктора в упор, затем глазами нашел в зале Куратора и, кивнув ей головой, сказал:
– Разберитесь, что там произошло.
«Ну вот, – подумал Доктор, – все теперь повесят на меня». Но он еще не знал, что в отделении вместе с Куратором его ждут родственники Сердечника…
Глава 7. Сердечник
По пути из конференц-зала в отделение Доктор думал о том, что его прогноз оказался абсолютно точным. Только вот никому это не помогло. Сердечник все равно бы умер, даже если бы он показал и объяснил Реаниматору все свои расчеты.
«Разве бы тот ему поверил? Нет, не поверил бы, а только бы сам посмеялся, да еще другим рассказал… А что было бы тогда? Лучше даже не думать…» – такие мысли крутились в голове Доктора, тоскливо ожидавшего Куратора в ординаторской, которая все никак не приходила.
Но вот дверь отворилась. И в ординаторскую вошла Куратор, торжественно и скорбно сопровождая молодую, лет тридцати пяти, женщину и совсем старого мужчину.
– А вот и врач, который дежурил в эту ночь в отделении, – укоризненным тоном произнесла она, указав перстом на Доктора.
Тот сразу понял, что это родственники Сердечника и что предстоит непростой и неприятный разговор. Он встал из-за стола и стоял, ожидая вопросов. Но их не последовало: родственники просто стояли и смотрели на него, как на преступника. А затем развернулись и вышли…
– Они только что от Главврача, – сообщила злорадно Куратор, – жалобу на вас собираются писать в Минздрав… Что же вы опоздали с переводом в БИТ?
Доктор не мог поверить, что услышал такое… Но через какое-то мгновение, интуитивно защищаясь от несправедливого обвинения, вместо ответа даже не спросил, а крикнул Куратору:
– А какие показания были для перевода?
– Увидим на вскрытии, – многообещающе ответила она…
Сердечник лежал на мраморном столе больничного морга с посиневшими уже конечностями и сине-багровыми трупными пятнами на теле. К ноге была привязана бирка с номером болезни и надписью «БИТ». Реаниматор и Куратор с Доктором пришли одновременно. Вообще-то говоря, по правилам после перевода больного в реанимацию, БИТ или даже просто в другое отделение дежурный врач уже никакой ответственности за его дальнейшую судьбу не несет. Но тут случай был особый: неожиданная смерть да еще и распоряжение Шефа «разобраться». Куратор, зная все нюансы кафедральной лексики, правильно поняла, что разобраться предстоит с Доктором. Поэтому она и пошла с ним на вскрытие умершего Сердечника, хотя тот с момента перевода к отделению никакого отношения не имел.
Подошел Патологоанатом, чтобы начать обыденную для себя работу. Доктор отодвинулся подальше от стола, пропуская его, чтобы не помешать процессу «разделки» человеческого тела. Но отошел подальше он и потому, что не мог смотреть, как того, кто «поступками … близок к ангелам…» (Доктор любил перечитывать «Гамлета»), будут разделывать ножами и пилами как в мясном цехе. Он еще на третьем курсе института решил, что никогда не станет ни хирургом, ни патологоанатомом. Тогда, на кафедре патологической анатомии, он попал на занятия к женщине-преподавателю, которая перед каждым своим вскрытием пила валерьянку, а руки у нее все равно тряслись то ли от волнения, то ли от ужаса происходящего. Хотя на теоретических занятиях она была приветлива со студентами и всегда спокойно и сдержанно относилась ко всем возникающим проблемам. Доктор тоже внутренне содрогался от того, как визжит пила, распиливающая череп, как с глухим треском «распахивается» грудная клетка, и кровь ручейком стекает по специальному желобку…
Здесь, в больничном морге, присутствуя на неизбежных для него вскрытиях (к счастью, не таких частых), он всегда удивлялся спокойствию и равнодушию, с которым патологоанатомы выполняли свою работу. Больше всего его ужасали изумленно-радостные восклицания от неожиданных патологоанатомических находок. И сейчас Доктор ждал, как приговора, радостного сообщения типа:
«Вы посмотрите, какой обширный свежий очаг некроза в сердечной мышце!», или «Какая аневризма!» Но вскрытие заканчивалось, а патологоанатом молчал и только привычными движениями «шинковал» внутренние органы, пытаясь определить причину смерти…
– Ничего… Абсолютно ничего… – этими словами завершил он свою работу и поинтересовался:
– А вы-то, сами, что думаете?
Куратор недоуменно ответила:
– Что тут думать, если на вскрытии ничего…
Положение спас Реаниматор, предложив:
– Внезапная сердечная смерть. Проблема непонятная до сих пор, но, тем не менее, существующая. Что еще можно предположить, если нет данных за инфаркт?
На это Доктор возразил:
– Внезапная смерть – это смерть через несколько секунд или минут после первых проявлений болезни, например, боль в сердце, закончившаяся остановкой сердца. Вы это зафиксировали в БИТе?
– Конечно, – ничуть не смущаясь, заявил уверенно Реаниматор, – только вот в истории болезни не успели записать. Но сейчас допишем…
Ах, лукавил, лукавил бывалый Реаниматор. Ведь никто и не заметил, как Сердечник «отдал концы», потому что в это время все, включая дежурных медсестер БИТа, сидели в отдельном маленьком закутке, пили чай и смотрели телевизор. И по правде говоря, отсутствовали-то всего минут пятнадцать-двадцать! Кто мог знать, что так выйдет, если новенький вообще ни на что не жаловался…
В оставшееся после дежурства свободное время Куратор и Реаниматор, озабоченно совещаясь, проверяли и согласовывали все записи в истории болезни. А Доктор, все еще обдумывая случившееся, не торопясь ехал на своем «жигуле» после дежурства домой. И удовлетворение от того, что Куратору не удалось с ним «разобраться», все же омрачала мысль о том, что умер человек…
А через три недели из приемной Главврача в отделение передали жалобу, написанную на него в Минздрав. Доктор думал, что увидит обычный конверт, обычное письмо на одном листе с жалобой на себя. Но ему кроме одного листа, исписанного нервным почерком кем-то из родственников Сердечника, преподнесли вдобавок еще и целое дело, сшитое из сопроводительных писем с резолюциями всех вышестоящих органов здравоохранения с требованием «разобраться и принять меры». Ради любопытства Доктор полистал всю эту бюрократическую переписку и удивился тому, сколько инстанций занималось жалобой: Минздрав, городское и районное управления здравоохранения и, наконец, администрация больницы. Убитые горем, озлобленные на советскую медицину в лице Доктора и на весь белый свет родственники, наверное, думали, что им станет легче, если они узнают, что «нерадивого» врача наказали. Но бумага, которую они получили в ответ (теперь уже прошедшая все инстанции в обратном порядке – снизу наверх), наверное, убила их еще больше. В ней говорилось, что никакой халатности Доктор не проявил, что Сердечник был переведен в БИТ сразу же после жалобы на боли в сердце, и что медицина в этом случае оказалась бессильной. И откуда им было знать, что Сердечник был все равно обречен, потому что так наложились друг на друга ритмы его жизни и смерти. Ну а жалобу, как и положено, обязательно читает тот, на кого ее написали. Такие уж были времена. Но я думаю, читатель, они и сейчас не изменились. Сам же главный «виновный» – Доктор – от всех произошедших с ним за это время событий даже и не заметил, как подкрался Новый Год. И в Новом Году он познакомился со странным человеком, которого назвал в своем дневнике Отступником.
Глава 8. Отступник
Приближался Новый Год, и большинство сотрудников клиники обсуждали главный вопрос: кому дежурить в новогоднюю ночь? Конечно же, никому этого не хотелось, да и Доктор не был исключением. Обычно это решал жребий, и он ждал дня, когда в отделении соберутся все ординаторы, чтобы вытянуть из чьей-нибудь шапки одну из бумажек с подписанной праздничной датой. Бумажек этих было три: тридцать первого декабря, первого и второго января. Любая из них означала, что Новый Год будет испорчен окончательно. Дежурство в новогоднюю ночь означало, что весь следующий день с утра придется отсыпаться, а потом и праздник закончится. Ну, а первое или второе января означало прерванный, а значит, тоже испорченный короткий новогодний праздник. Но проходили дни, а никто не звал Доктора на жеребьевку. Доктор был уверен, что вопрос решился сам по себе, и кто-то просто «купил» эти дежурства: ведь оплачивались они по двойному тарифу. Каково же было его удивление, когда он узнал, что сам числится в списке новогодних дежурств. Оказалось, что какой-то поганец записал Доктора (якобы по его личной просьбе) дежурить тридцать первого декабря, и более того, этот список уже утвержден приказом главного врача больницы. Выяснить, кто же этот «доброжелатель», так и не удалось, и Доктор с каким-то обреченным бешенством сначала думал, как все же этого гада отыскать. А часа через два, немного поостыв, он лихорадочно соображал, как бы увильнуть от новогоднего «подарка». По всему выходило, что увильнуть вполне возможно: в местной поликлинике, где он жил, были хорошие связи. Но это означало, как говорили в армии, что он сам кому-то «устроит подлянку». А вдруг им окажется хороший человек? Да и своим недоброжелателям, которых, как оказалось, у него гораздо больше, чем он думал, он в очередной раз даст возможность «стукнуть» на себя Шефу. Трезво поразмыслив, Доктор решил не дергаться и, как говорят, отстоять новогоднюю вахту, тем более что за нее полагался отгул…
В последний день уходящего года, быстренько обойдя свои палаты, поздравив оставшихся на праздники больных и пожелав им благополучной жизни в Новом Году, Доктор незаметно «смылся» из своего отделения. До начала дежурства оставалось почти четыре часа, поэтому он решил не торопясь проводить Старый год, пусть оказавшийся для него и не совсем удачным. В кафе неподалеку, где у него был знакомый администратор, его ожидал накрытый стол с закусками и коньяком. Выпив, закусив и хорошо пообедав (фирменная солянка, котлета по-киевски, кофе и мороженое), он в отличном расположении духа отправился на дежурство. И больничное отделение казалось ему уже и не таким плохим местом для новогоднего вечера.
«На посту или на вахте в армии гораздо хуже», – философски размышлял он, подходя к своему корпусу.
В положенный час Доктор поднялся в отделение, выслушал все рекомендации по оставленным под наблюдение больным и отбыл в ординаторскую, чтобы быстренько просмотреть их истории болезни. По пути он перебросился парой слов с дежурной медсестрой, от которой узнал, что, скорее всего, больницу на эту ночь для скорой помощи закроют, так что новых поступлений не будет. В канун праздника практически все отделения, кроме реанимации и БИТа, были полупустыми.
«Народ на Новый Год лечится дома и совсем другими средствами», – подумал про себя Доктор, и настроение его улучшилось.
В ординаторской стояла небольшая елка, и посередине было выдвинуто два приставленных друг к другу письменных стола, пока еще пустых. На душе стало веселее от того, что все-таки будет пусть больничное, но все же новогоднее торжество. Заниматься было особенно нечем и Доктор, уже вполне освоившийся на территории больничного корпуса, решил обойти другие отделения и пригласить знакомых ординаторов к себе наверх. Зайдя в отделение, где работал Стукач, он, к своему удивлению, увидел на месте дежурного врача одного из ассистентов кафедры Шефа. Доктор не был с ним знаком лично, а просто мельком видел у Секретаря в приемной, которая на его вопрос, что это за личность, ответила:
– Был лучшим аспирантом Шефа, а теперь – ассистент кафедры.
Но послышалась в ее голосе какая-то назидательно-грустная нотка. Казалось, что ей отчего-то жаль этого человека. Вспомнив этот разговор, Доктор подумал, что может именно он подскажет, как вести себя с Шефом, чтобы добиться наконец определенной ясности в своей будущей судьбе.
«Только вот как начать разговор?» – лихорадочно соображал Доктор.
Но, не успев еще ничего придумать, услышал вежливое приветствие и поздравление с наступающим Новым Годом.
– Грустно, правда, встречать такой праздник в больнице, но так уж получилось, – добавил незнакомец.
Затем, как бы продолжая, спросил:
– Первый раз на Новый Год дежурите?
Доктор в душе усмехнулся и попытался вспомнить, сколько раз встречал Новый Год дома. Оказалось, что всего-то не больше чем в половине случаев за всю свою жизнь. Тут же вспомнились суворовское училище и академия, с их тяжелыми военными буднями и тоскливыми праздниками. Особенно запомнилось, как оставленный однажды на Новый Год в училище (большинство ребят уехало на зимние каникулы домой), Доктор и еще двое «пострадавших», так же, как и он, запершись в спальне, пили из большущей бутылки (их называли «бомбами») вино, разливая его в мыльницы. Называлось оно «Цимлянское» и, по-видимому, было порядочной гадостью. Но почему-то после этого, первого в своей жизни праздничного вина с легким мыльным запахом Доктору никогда не было так вкусно, хотя за свое тридцатилетнее бытие он перепробовал всяких напитков предостаточно. Собеседник вдруг заразительно засмеялся, и Доктор неожиданно сообразил, что он все это, вспоминая, рассказывает вслух.
– Ну, а здесь-то Вы (собеседник обращался к нему на «вы» – отметил про себя Доктор) что делаете после училища и академии? – с удивлением спросил он.
И вопрос этот прозвучал с таким неподдельным интересом, что Доктор – обычно скрытный с незнакомыми ему людьми – начал рассказывать ему обо всем. Сбиваясь, перескакивая с одного на другое, путаясь в последовательности событий, он поведал незнакомцу о будущем открытии, ритмах жизни и смерти, о Кураторе и об отношении Шефа к своей персоне…
– Да, – подытожил собеседник рассказ Доктора, – не туда вы попали!
– Как не туда? – опешил будущий изобретатель. – А куда же?
– На кафедру, где не открытиями занимаются, а обеспечивают кандидатскими и докторскими диссертациями любимых сынков и дочек профессуры, да еще высокопоставленных чиновников, – с веселой иронией ответил собеседник.
И видя изумление Доктора, начал ему рассказывать что-то просто невероятное. Кто такой Шеф на самом деле? Великий ученый, который мечтает сделать переворот в науке? Он обычный карьерист, для которого наука – возможность собственного продвижения. Вспомните полковника Скалозуба из «Горя от ума». Так и Шеф, подобно ему, добивается званий и должностей любыми способами: «Чины добыть есть многие каналы. Об них как истинный философ я сужу. Мне только бы досталось в генералы…»
Но наука – не армия, и человека в ней продвигают идеи… А когда их нет, то где взять? Из зарубежных журналов. Так он с этого и начал карьеру делать, занявшись еще в ординатуре биохимическими проблемами. На кафедре терапии, конечно, плохо в этом разбирались, так что он «свое» исследование представил чуть ли не новым (так и объявил!) направлением в науке. Все и приняли это за чистую монету. А Шеф, оказывается, просто воспроизвел работу, опубликованную за рубежом, да и защитил диссертацию. Заведующий кафедрой, правда, потом узнал – и давай его «гноить»: тот из колхозов и овощных баз не вылезал – со студентами на общественные работы все ездил. Но оказалось, это в плюс: продовольственную линию партии правильно понимает. Тогда он в КПСС и полез – карьеру делать. К тому же еще с институтских времен комсомольские привычки остались: активист и демагог. На партийный призыв целину осваивать первый откликнулся. Правда, там все вкалывали, а он собрания комсомольские устраивал – итоги работы подводил и графики строил для обкома. Так медаль и получил. Потом женился удачно – говорят, на чьей-то родственнице из верхов. За границу послали поработать: в итоге – орден. Вернулся, а тут вакансия появилась – внезапно умер заведующий кафедрой. На освободившуюся должность много достойных людей претендовало, но решили все не личные и научные заслуги, а звонок сверху. Вчерашний ассистент стал сразу заведующим кафедрой, едва докторскую защитил. И каким-то мистическим образом смерть бывшего заведующего как раз совпала с ее утверждением. Вот она – тема для размышлений, если вспомнить его связи с КГБ!
Да и докторская его – лишь дело техники. Поскольку он задействовал под нее весь кафедральный ресурс, подключив массу сотрудников и лаборантов. Ну, а чтобы защита прошла «на ура», он к ней фильм снял про астматический статус. Привлекли к делу одного больничного хроника и попросили изобразить тяжелый приступ удушья. А сам Шеф в фильме этом имитировал «реанимационные» мероприятия. Тот астматик так вошел в роль, что натурально в реанимацию попал. Еле откачали (правда, уже без участия Шефа), но на пленку все сняли с его комментариями. Потом на защите в Ученом совете не было подано ни одного голоса против: еще бы, такой замечательный врач и талантливый ученый! Ну а дальше никто и не заметил, как его в Академию протащили. Без ничего – без монографий, без открытий и без изобретений!
А сейчас он авторитет свой наращивает и окружение создает, протаскивая нужных людей в науку. Наберется идей из последних зарубежных публикаций и планирует в Ученом совете темы диссертаций для блатных сынков и дочек. Они защищаются успешно, а Шефу как основателю «новых направлений» в советской науке – слава и почет. К тому же родители этих блатных – профессура и чиновники разных рангов – Шефу по гроб жизни обязаны: их любимые детки потом на кафедрах или в НИИ пристраиваются. Ведь особенно не принято своих отпрысков на собственной кафедре «защищать», поэтому и идет натуральный обмен. Вот сейчас если посмотреть, кто на кафедре из «своих»? Дочка министра здравоохранения из южной республики, трое детей профессоров из нескольких медицинских институтов, несколько отпрысков чиновников из Минздрава. Даже генеральский сынок есть. Тут он назвал фамилию, и Доктор вспомнил рассказ Физика, как этот балбес экзамен с третьего захода еле-еле на тройку только сдал. Ну, а если кому для престижа в Минздраве доктором наук стать захочется, Шеф и здесь окажет услугу. Ведь он же член ВАКа, так что любую докторскую «протащить» всегда сможет. С его связями место академика получить – лишь вопрос времени.
– Вон Уролог, удалил члену Политбюро аденому да дней десять потом массаж простаты поделал. А в благодарность – звание академика, Героя Социалистического Труда и НИИ в подарок! За банальную операцию! Так что, если в стране появится высокопоставленный астматик, Шеф тут же все и получит!
– Я, сам-то, гораздо позже во всем разобрался, – продолжил коллега по дежурству. – А когда в аспирантуру поступал, особо не задумывался, что да как. Дядя у меня – в Минздраве. Рассказал мне про Шефа, что, мол, он самый передовой и пробивной. Я и выбрал эту кафедру. А тему Шеф порекомендовал, сходную со своей, – с биохимическим уклоном. Я, правда, всю работу сам сделал – от начала до конца. Ну, а Шеф, как потом оказалось, якобы под мою диссертацию от Дяди много чего получил для исследований: технику, валюту. Тот еще вымогатель оказался! После защиты оставил меня ассистентом на кафедре, конечно, чтобы от Дяди из Минздрава дальше деньги тянуть. Ну я и решил, раз уж так сложилось, собирать материал для докторской. Заодно и ссылки по нашим кандидатским диссертациям и всем похожим работам стал смотреть, с литературой начал разбираться. И оказалось, что все это уже давно исследовано и опубликовано, а мы результаты просто повторили. А я-то, по наивности, показал ему те статьи из заграничных журналов. Ну а потом поговорили… Так я за «научную истину» и пострадал…
– В общем, оказался он обычным лицемером и вымогателем! А в итоге меня заклеймили как… – тут собеседник запнулся, но Доктор подсказал:
– Отступника.
И тот, согласно кивнув головой, продолжил:
– Теперь говорят, что предал кафедру и лично Шефа, хотя кроме нас с ним никто об этом разговоре не знает. Все только шепчутся. Я для него на кафедре – враг номер один. Дежурить меня он обязал как обычного ординатора. К занятиям со студентами не допускает, статьи мои в печать не подписывает. Получается так, что через год конкурс на должность, а у меня ни научных работ, ни педагогической нагрузки, ни лечебной работы. Вот так. Думаю, что к моменту следующих выборов устроит он «под меня» собрание кафедры с коллективным осуждением и резолюцией не давать рекомендацию на участие в конкурсе. Так что недолго мне тут осталось…
Доктор слушал, не зная, что сказать в ответ. А Отступник продолжил:
– Хотел я было на другую кафедру перебраться, уже и договоренность была сверху, и тот заведующий был не против моей кандидатуры. А когда пришел на собеседование, то вдруг получил отказ… Якобы вакансию закрыли. Решил выяснить без шума, в чем там дело. И что же? Поверить не мог: в отделе кадров института «по секрету» шепнули, что я будто пью и жену в запое избиваю! Ясно, что Шеф постарался, его работа. Он «по секрету» своим приближенным – Завучу или Парторгу – шепнет какую-нибудь гадость, а те и разносят по кафедре и институту…
– Я ведь и раньше о таких вещах краем уха слышал, но не мог поверить, а вот теперь на собственном опыте убедился. Так что теперь будете знать, чем Завуч с Парторгом занимаются.
Доктор ошеломленно молчал. А в голове мелькнула только одна мысль:
«Рафферти…» – это он вспомнил свое первое впечатление от встречи с Шефом… Да еще анекдот армейский пришел в голову:
Генеральский внук спрашивает деда:
– Дедушка, а когда я вырасту, смогу стать генералом?
– Конечно, сможешь, – отвечает дед.
– А маршалом? – снова спрашивает внук.
– Нет, внучек, – у маршалов свои внуки есть…
Тут в ординаторскую, издав радостный крик, вбежала Медсестра:
– Ну, а вы почему еще здесь? Поднимайтесь наверх, все уже собрались провожать Старый год!
Доктор взглянул на часы: до Нового Года оставался час, действительно пора… В ординаторской отделения собрались все, кто дежурил в корпусе. Два сдвинутых письменных стола были уже заставлены шампанским и разными напитками. Закуска была разная – от консервов и колбасы до больничной еды – хлеба, сахара, масла и каких-то подозрительных серых котлет. Старый год провожали недолго: потом еще нужно было проследить за порядком в палатах. Сестры наливали вино и водку в рюмки. Доктор, все еще ошеломленный разговором с Отступником, машинально выпил свою рюмку и пошел по палатам делать вечерний обход. Если бы кто-то внимательно на него посмотрел, то подумал бы, что идет не совсем уверенно. А может быть, и подумал, что это только кажется…
Во многих палатах было уже тихо, потому что все спали. Те, кто остается в больнице на Новый Год, вряд ли в состоянии его весело встретить. Поэтому только в двух палатах были слышны голоса: в одной отмечали Новый Год «завсегдатаи» – районные хроники-инвалиды, попадавшие в больницу с обострениями своих болячек почти каждые два-три месяца. А в другой «гуляли» две молодые девчонки, приехавшие в Москву из провинциальных городков, госпитализированные в больницу «по скорой», но не успевшие покинуть ее до Нового Года. И еще до того, как они стали спрашивать его разрешения встретить праздник, он, запинаясь от чего-то, произнес:
– Вы, пожалуйста, тише празднуйте. А то многие уже спят.
В ответ он услышал радостное и дружное:
– Спасибо!
Обойдя все палаты, Доктор вернулся в ординаторскую в тот самый момент, когда Генеральный Секретарь поздравлял советских людей с Новым Годом. Сестры уже разливали шампанское. Доктор поднял бокал и с двенадцатым ударом курантов после тоста «С Новым Годом, с новым счастьем!» произнес свою коронную фразу:
– Мы будем жить вечно. А если и умрем, то только при попытке выжить!
Кроме Шекспира он любил перечитывать и Хеллера… К тому же никогда не раздумывал: «Быть или не быть?» Он всегда верил только в одно: «Быть!» Новый Год наступил, и празднование продолжалось. Тостов было много, и Доктор в конце концов запутался, с кем и за что пьет. В голове все еще крутились обрывки разговора с Отступником, а перед глазами почему-то все время маячила молодая Медсестра из соседнего отделения…
Глава 9. Медсестра
Тосты следовали один за другим, и Доктор, допив шампанское, перешел на коньяк. Но даже после всего выпитого настроение не улучшалось, а только становилось тоскливее. В голове все крутился разговор с Отступником и навязчивая мысль, что ему уж точно ничего не светит среди членов стаи кафедральных блатных. А что блатные всегда впереди, он убедился еще в академии. Вспомнил, как, выполнив дипломную работу и блестяще защитив ее, он надеялся, что попадет в НИИ или адъюнктуру (военную аспирантуру). Ведь даже руководитель дипломного проекта был удивлен, когда Доктор без посторонней помощи разработал оригинальную схему и сам собрал маленький приборчик, определявший наличие любого радиоактивного излучения от одной сотой до нескольких сотен рентген. Им можно было пользоваться и как измерителем, и как индикатором с заданной чувствительностью. А умещался он в кармане и работал от одной маленькой батарейки «Крона», которой хватало больше чем на месяц. Единственной проблемой было то, что это оказалось никому не нужным. И, несмотря на отлично защищенный дипломный проект, поданную заявку на изобретение, ему – одному из лучших на своем курсе – предложили послужить где-то на Дальнем Востоке начальником химического склада. А сынки генералов и полковников генштаба – троечники и бездельники – получили то, что получить по справедливости должен был он сам.
Да тут еще и здоровье подкачало: в последний год учебы, то ли от нервного и физического напряжения, то ли от постоянной работы с радиоактивными источниками Доктор стал худеть, страдать от несварения желудка и головных болей. Ни болезнь, ни ее причину военные эскулапы так определить и не смогли. Без особых успехов лечили то от «гастрита», то от «вегето-сосудистой дистонии», и, в конце концов, признали годным к службе без всяких ограничений. Ну, а раз годен, изволь «поди-ка послужи!» Но со службой в войсках Доктор успел познакомиться еще на стажировке в «образцовой» воинской части на предпоследнем курсе академии. И идти на службу, где офицеры каждый вечер напивались до потери сознания, а наутро с похмелья шли на занятия с личным составом «по боевой и политической подготовке», ему не могло даже присниться в самом кошмарном сне. Доктор до сих пор помнил «три закона воина-химика», которым смеха ради обучали «молодых» солдат:
Куда ветер – туда дым!
От двух шашек дыма больше, чем от одной!
Чем больше морда, тем больше противогаз!
Поэтому трезво взвесив предложение стать «начальником Чукотки», он решил поставить крест на своей военной карьере. Проштудировав несколько томов медицинской энциклопедии (в академии была огромная библиотека), он сам нашел нужную статью и определил свой диагноз. Оставалось только официально записать его в личную медицинскую книжку, а затем подать рапорт о направлении на военно-медицинскую комиссию. На следующий день, выпросив у регистратора в медчасти свою медицинскую карту, он прямиком направился в одну из гражданских платных поликлиник. В отличие от бесплатного здравоохранения, там можно было сразу проконсультироваться хоть у академика, если таковой был в штате. Заплатив необходимую сумму, он получил талон и через полчаса сидел уже в кабинете профессора-эндокринолога. Тот, выслушав жалобы и проведя беглый осмотр, подтвердил все то, что Доктор выудил из статьи про заболевания щитовидной железы. А на вопрос о причине последнего предположил, что в этом виноват сам Доктор, небрежно обращавшийся с источниками радиации при калибровке изобретенного им прибора.
– А для дальнейшей службы в армии я пригоден? – поинтересовался кандидат на военную ссылку, обращаясь к консультанту.
– Вряд ли, – ответил тот, записывая свое заключение на бланке со штампом поликлиники…
Дальше все было просто. Поход в гарнизонную поликлинику к эндокринологу, который просто переписал все, что было на листке, полученном от профессора (не станешь же оспаривать диагноз известного светила медицины!). Затем направление на военно-медицинскую комиссию в госпиталь, где врачи, убедившись в безрезультатности своих усилий по лечению болезни Доктора, начисто списали его в запас…
Стоя у окна с бокалом в руке, Доктор клял себя последними словами, вспоминая, как он «купился» на вывеску от Кремлевского управления, хотя перед распределением ему предлагали аспирантуру на одной из теоретических кафедр института. Но кто мог ожидать, что и здесь нужно не служить, а прислуживаться.
– Страна рабов… – пришли на ум слова поэта, и тут же кто-то спросил:
– Каких рабов?
От досады Доктор поперхнулся глотком недопитого вина и увидел перед собой ту самую симпатичную Медсестру, которая крутилась вокруг него весь вечер, а теперь с любопытством на него смотрела.
– Опять заговариваюсь, – отметил тот, вспоминая встречу с Отступником, и то ли от досады, то ли от злости выпалил:
– Тех, кто пашет как папа Карло, а получает как Буратино!
Тут Медсестра громко засмеялась и предположила:
– Ну, тогда, наверное, это мы – медсестры? А может быть вы – врачи?
Обоим стало отчего-то весело, и Доктор предложил:
– Давайте выпьем за то, чтобы об этом не думать. Ведь сегодня Новый Год!
Выпили по глоточку, потом еще и еще…
– Может, к нам в отделение спустимся, – предложила Медсестра, – там и тише, и кресла есть мягкие. Ты ведь все равно на два этажа дежуришь?
Доктор удивился этому неожиданному «ты», сказанному каким-то особенным, манящим голосом, не нашелся, что сказать, а так-то странно и хрипло (пытаясь прокашляться) повторил:
– Ну да, на два…
И только спустившись на этаж ниже (в отделение, где работал Стукач), он сообразил, что во всем корпусе мягкой мебели не было и в помине, а во всех холлах и коридорах громоздились уродливые стулья и кушетки, покрытые драным коричневым дерматином.
– И где же мебель… мягкая? – спросил Доктор немного заплетающимся (наверное, от выпитого за вечер) языком.
– Подожди, – шепнула та, прошла в сестринскую комнату, вернулась с каким-то ключом и поманила его в сторону одной из комнат.
Он пошел за ней и оказался перед дверью с табличкой «Ассистент» и фамилией Стукача, еще через пару секунд сидел в его кабинете на новеньком мягком диване, а сзади Медсестра тихонько запирала дверь на ключ…
Что было дальше? Доктор называл это деликатным словом «отдохнуть», предпочитая не использовать всякого рода похабщину… Отдыхали они долго, на полную катушку: и на креслах, и на диване, а под конец даже на письменном столе Стукача. Обнимая, целуя и лаская новую подружку, Доктор вдруг с каким-то злорадством представил себе, как бы отреагировал владелец кабинета, узнав, кто здесь развлекался. Почему-то эта мысль так возбудила его, что силы не то что бы удвоились, а даже утроились… А может быть, это был просто результат действия выпитого за вечер. Под «занавес» они устроились на полу, покрыв халатами дешевый синтетический ковер и несколько мгновений тихо лежали, отдыхая от всего, что случилось в эту новогоднюю ночь. И тут неожиданно Медсестра рассмеялась и сказала:
– А мебель эту поставили день назад. А его (Стукача – понял Доктор) еще и не было здесь. Так что мы с тобой этот диванчик и кресла обновили!
– Ну, давай тогда еще и обмоем их, – предложил он ей, доставая предусмотрительно захваченную из ординаторской недопитую бутылку шампанского. Отковырнув пробку, и отхлебнув из горлышка глоток, он вдруг возмутился:
– Вот сволочь! Он себе еще и комплект мягкой мебели отхватил. Может от особистов подарок?
– Каких еще особистов? – удивилась Медсестра.
– Тех самых, у которых стук быстрее звука! – со злостью ответил он и начал рассказывать историю со Стукачом. Та слушала и смотрела на него так же, как смотрела сестра в отделении, где умер Раковый. И тут Доктор сообразил, что для нее, двадцатилетней девчонки, это кажется полным бредом, и вовремя «закруглил» рассказ словами «доносит все Шефу». Слава Богу, это она поняла и больше не стала ни о чем спрашивать… Сидя на диване и прижавшись друг к другу в холодном кабинете (топили в больнице все-таки паршиво!), поочередно прикладываясь к горлышку, они прикончили шампанское. И несмотря на холод, Доктору стало тепло и спокойно…
На часах была половина шестого утра, пора было собираться: ведь кто-нибудь из больных отделения может рано проснуться. На прощание Доктор поцеловал Медсестру и неспешно побрел к себе в ординаторскую, размышляя о том, как ему повезло, что какой-то гад записал его в список новогодних дежурств. И еще он думал о том, когда же в следующий раз ему повезет дежурить с ней еще раз.
«Нужно как-то подгадать и «купить» лишнее дежурство, совпадающее с ее сменой», – решил он…
Но подгадывать не пришлось: на очередном дежурстве, делая вечерний обход в ее отделении, Доктор увидел Медсестру, сидящую на посту и раскладывающую лекарственные «пайки» для больных. Мельком взглянув на входящего Доктора, она даже не улыбнулась ему, а просто спросила:
– Здравствуйте, Доктор, вы сегодня у нас дежурите?
– Да, – ответил он, а на душе стало почему-то тревожно. «Может быть, она решила, что новогодней ночи достаточно?» – пришла в голову мысль, и Доктор поспешил ретироваться из отделения…
Вечер тянулся долго и тоскливо. Хорошо, хоть работы было много: оформить три выписки на следующий день (чтобы с утра после дежурства сразу уехать домой) и дописать ежедневные дневники в историях болезни своих пациентов.
«Не мешало бы еще просмотреть и другие истории, – думал он. – Может быть, найдется свежий случай для расчета биоритмов и прогноза?»
Но ничего просмотреть так и не удалось, потому что Доктора без конца вызывали в палаты, где лежали недавно поступившие. У одних «сердце билось не так», другие жаловались «на давление и головную боль», третьи – «на тошноту». Но причина была в одном: люди так напивались и наедались в праздники, что потом попадали в стационар с обострениями своих хронических болезней. Но, как правило, серьезных проблем не оказывалось, и всем помогало одно средство – внутримышечная инъекция популярной в терапевтических отделениях смеси под названием «тройчатка»…
И только к двум часам ночи, когда все «укололись и забылись», Доктору удалось организовать себе чай с парой бутербродов, приготовленных дома: больничную пищу он терпеть не мог. Наскоро все съев и выпив, он, даже не сняв халата, прилег на кровать, спрятанную от посторонних глаз в ординаторской за двумя шкафами, и попытался заснуть. Глаза закрывались от усталости, но заснуть не удавалось. Вместо сна наваливалась тяжелая дремота, потом наступало пробуждение – он смотрел на часы, а затем – снова сонное забытье. И так каждые пять-десять минут. Доктор устал уже вести счет времени, и ему казалось, что это не сон, а тяжелое похмелье тянется бесконечно долго и никогда не закончится, но вдруг кто-то тихо постучал в дверь.
Вздрогнув от неожиданности, он очнулся от тяжелого сна, открыл глаза и, приготовившись к неизбежному вызову к очередному «жалобщику», открыл дверь. Перед ним стояла Медсестра. Что было дальше, читатель может представить сам. Отличие заключалось лишь в койке вместо мягкой мебели, да в ординаторской вместо кабинета Стукача…
Вот так, благодаря новогоднему дежурству, Медсестра стала любовницей Доктора. Правда, встречаться они могли только на работе: Доктор все свободное от занятий в больнице время проводил на своей подработке. Он почти каждый день ездил с Напарником на съемки в школы, в детсады, в разные учреждения и конторы (Напарник называл их «шарашками») на всякого рода мероприятия и юбилеи. Однажды они даже снимали учения по гражданской обороне в бомбоубежище одного из районов Москвы. Доктор обычно занимался съемкой и отвозил пленки в печать, а Напарник занимался поиском новых точек и собирал деньги. Бизнес был вполне доходный: за неделю работы можно было получить профессорскую зарплату. Отсюда и машина, и новая кооперативная квартира, и деньги, которые всегда имелись в наличии. Ну а дежурства в больнице он теперь «подкупал» исключительно для встреч с Медсестрой.
Теперь не было ни времени, ни желания заниматься расчетами ритмов жизни и смерти. Приходя на дежурство, Доктор думал только о том, когда наступит ночь и все обитатели отделения успокоятся в своих палатах. И когда это время наступало, он сидел в ординаторской и ждал, а сердце бешено колотилось сначала от волнения (как перед экзаменами в мединституте), а потом – от радости, когда приходила она. За месяц с небольшим – после памятной новогодней ночи – он отдежурил раз восемь-десять, что несказанно удивило и заинтересовало Куратора.
«Что это он вдруг дежурства полюбил?» – раздумывала она, тщательно просматривая истории больных, которые он вел.
Но с историями все было в полном порядке, так что повода придраться к Доктору и «просигнализировать» Шефу не находилось. Так, наверное, все бы и продолжалось до летнего отпуска, если бы не началась эпидемия гриппа.
Глава 10. Контингент
Как известно, эпидемии гриппа повторяются из года в год. Доктор еще в институте всегда удивлялся тому, насколько в общей массе бестолковы и неопрятны люди: стоило заболеть нескольким, и они начинали заражать всех окружающих.
«И все оттого, что ведут себя как свиньи», – с раздражением и отвращением думал он всякий раз, сталкиваясь со сморкающимися, чихающими и кашляющими на него городскими обывателями.
«Что вам дома не лежится? От зависти, что ли, здоровых пришли заражать?» – хотелось спросить их в подобных случаях.
Хотя поступал, в конце концов, он по-другому: просто отходил от них подальше – ведь толпу воспитывать бесполезно. Если человек не усвоил за свою жизнь простое гигиеническое правило, что сопли нужно вытирать носовым платком, а не рукавом, и не разбрызгивать их вокруг, чихая на окружающих, то исправит его только могила.
Самому Доктору болеть никак не полагалось: сразу же «накроется» халтура и жить будет не на что. Стипендии ординатора едва хватало не бензин. Поэтому он всегда старался от любых кашляющих, чихающих и сморкающихся держаться подальше. И вот тебе сюрприз: то самое Кремлевское управление, что направило его в ординатуру, отзывает всех своих ординаторов на эпидемию гриппа для временной работы в Центральной поликлинике. Эту новость ему торжественно сообщила Куратор, получив от Завуча соответствующее распоряжение. На следующий день Доктор с тоской катил на своем «жигуле» в центр Москвы, где в тихом, уютном и неприметном для московских обывателей месте расположилась та самая главная поликлиника, обслуживающая «слуг народа» и членов их семей.
Подъехав к массивному зданию, окруженному высоким кованым забором, Доктор увидел, что подъезд к нему перекрыт шлагбаумом, а на посту стоит не какой-нибудь престарелый вахтер, а милиционер. Зная по опыту, что с ментами так просто не договоришься, он оставил машину на улице и направился к зданию прямо мимо стража порядка. Пройти, однако, удалось только после проверки документов (хорошо хоть паспорт догадался взять с собой!) и тщательного сравнения фотографии в документе с лицом его владельца. Обнаружив явное сходство, милиционер сверился с каким-то списком и показал, куда нужно идти. Пройдя по указанному маршруту, Доктор оказался в этой самой поликлинике, на этаже, где располагался кабинет главного врача. И перед дверью этого кабинета толпилось около десятка таких же, как он, «мобилизованных» ординаторов. Тут же выяснилось, что он приехал вовремя и что с минуты на минуту начнется инструктаж…
Главный врач поликлиники вышел неожиданно для всех – мгновенно, бесшумно открыв дверь (как преподаватель в институте, проверяющий на экзамене, не списывает ли кто – отметил Доктор), и пригласил всех в конференц-зал в конце коридора. Инструктаж длился недолго и начался не с разъяснения обязанностей, а с перечисления того, что запрещено. Всем временно «призванным» на работу запрещалось распускать языки, а также запоминать, а уж тем более разглашать адреса и личные данные прикрепленных к поликлинике больных. Также запрещалось обсуждать медицинские проблемы Контингента между собой. Слово «Контингент» он произнес с таким торжественным и просветленным выражением лица, как будто говорил о Боге!
– Все медицинские карты будете получать под расписку и после окончания работы лично сдавать в регистратуру, – закончил он свой инструктаж и добавил:
– А сейчас уточните по списку, кто в какое отделение направлен, и приступайте к работе.
Доктор посмотрел в список и направился в указанное для него терапевтическое отделение. Там его уже ждал еще один инструктаж…
– Наш Контингент (тоже с почтительным придыханием!) – это руководящие работники партийного и правительственного аппарата. Они не должны ездить в поликлинику сами, поэтому врачи и средний медперсонал выезжают к ним на дом, – с преданностью в голосе объяснял Доктору местные порядки заведующий этим отделением.
– Выезжать будете на прикрепленных к вам машинах с водителями, – торжественно продолжил он. – За день нужно обслужить три-четыре вызова.
Тут Доктор вспомнил, что на поликлинической практике он за день на машине выезжал и по десяти адресам и ужасался, как это участковые врачи ходят по вызовам пешком или в лучшем случае на общественном транспорте.
«А три вызова в день, да еще с доставкой на дом, вполне можно пережить», – подумал он весело и улыбнулся.
– Не улыбайтесь особенно! – предупредил его заведующий. – Наш Контингент фамильярности не любит. Поэтому ведите себя скромно, если вам что-то из вежливости предложат, отказывайтесь. А самое главное, постарайтесь запомнить, кто относится к Контингенту и что ему полагается. А пока не запомнили, вот вам памятка.
Тут Доктор, к своему изумлению, из полученной бумажки узнал, что Контингент – это только члены партийного и правительственного руководства. За ними идет другая категория – члены семьи Контингента, а там еще какая-то (он так и не понял!): то ли двоюродные и троюродные родственники, то ли проживающие с Контингентом, но не члены семьи. Кроме того, существовал и еще какой-то Бывший Контингент. И все эти отличия отмечены разноцветными бумажками-флажками, наклеенными на обложку медицинской карты. Но самое главное он уловил сразу: Контингент помечен красным флажком!
«Ну да, все правильно – они ведь из Красных», – с иронией подумал Доктор.
И когда инструктаж закончился, он стал готовиться к своей первой встрече с Контингентом. Первый, с кем он встретился, был Маршал Советского Союза.
Глава 11. Маршал Советского Союза
Получив в регистратуре под расписку три медицинских карты (две – отмеченные красными флажками, и одну – желтым), рецептурные бланки, пачку больничных листов и еще каких-то бумаг, Доктор запихнул все это в свой кейс и вышел на стоянку, расположенную во дворе поликлиники. Там у одной из «волг» черного цвета его уже поджидал шофер с написанными на бумажке номерами вызовов и домашними адресами больных. После короткого обсуждения с водителем маршрута и очередности визитов они тронулись в путь. Первый – самый близкий – адрес оказался на известном всей стране проспекте, где проживал сам Генеральный Секретарь. Туда и направился Доктор на свою первую встречу с Контингентом. Конечно, он немного нервничал: ведь отзыв, который впоследствии напишет на него главный врач, может повлиять на его распределение после окончания ординатуры. Хотя, по правде говоря, после всех произошедших с ним на кафедре событий он уже особо ни на что в перспективе и не надеялся.
Подъехав к указанному в списке дому, водитель остановился и указал Доктору на нужный подъезд. Благополучно миновав сидящую внизу бдительную дежурную по подъезду (сейчас их называют на французский манер «консьержками»), тот поднялся на второй этаж, еще раз сверился с номером квартиры и нажал на кнопку звонка. И на чей-то голос из-за двери:
– Кто там? – ответил:
– Врач по вызову из Управления…
Дверь немедленно распахнулась, и перед Доктором предстал одетый в стеганый (как у профессора Преображенского – отметил тот) халат немолодой мужчина лет пятидесяти, пригласивший его войти. Внутри эта квартира оказалась просторным «сталинским» строением с высоченными потолками, лепниной и несколькими ведущими в разные комнаты дверями.
«Вот это квартирка!» – подумал Доктор, вспомнив свое новенькое кооперативное приобретение из трех комнат в современном панельном доме рядом с метро, чем он особенно гордился. И тут же собственная квартира представилась ему бетонным убожеством, смахивающим на бомбоубежище, где они с Напарником как-то раз снимали учение по гражданской обороне.
– Ну, а кто болеет? – бодро спросил Доктор обладателя профессорского халата.
– Я болею, – объявил тот и, нисколько не смущаясь, затем добавил: я ведь Маршал Советского Союза, и ко мне положено приезжать домой!
– Ясно, товарищ Маршал, – отчеканил Доктор, вспомнив армию, и уточнил: – а вы, товарищ Маршал, какого рода войск?
Тут Маршал немного замешкался, а затем стал объяснять:
– Я, вообще-то, посол Советского Союза в африканской республике… (Доктор впоследствии так и не смог вспомнить труднопроизносимого названия, о котором он никогда и не слышал), – а это приравнивается по званию к должности Маршала.
Чем занимается африканский посол в Москве, Доктор уточнять не стал, а только спросил:
– Где можно вымыть руки и осмотреть вас, товарищ Маршал?
Тут очень кстати вышедшая во время разговора женщина (то ли жена, то ли домработница?) указала на дверь ванной комнаты, где Доктор тщательно вымыл руки (всех особенно предупреждали об этом на инструктаже!), вытер их приготовленным специально для него полотенцем и вышел для осмотра пациента. Его проводили в спальную комнату Маршала, который уже улегся в постель, ожидая врачебного осмотра. Расспросив, осмотрев и выслушав стетоскопом «больного», измерив у него температуру, Доктор ничего особенного кроме легкой простуды не обнаружил. Но все же, сделав серьезное выражение лица, объявил:
– Вам, товарищ Маршал, для полного выздоровления нужно недельку подлечиться дома, необходимые лекарства я сейчас выпишу.
Тут он достал из чемодана рецептурные бланки, собираясь писать и одновременно объяснять, но тот его опередил и важно попросил:
– Выпишите мне финский «Анальгин-Хинин» – он мне лучше всего помогает!
Доктор, работавший всего первый год в стационаре, где и обычного советского анальгина иногда не хватало, опешил, но виду не подал, а авторитетно заявил:
– У вас, товарищ Маршал, сейчас период острой воспалительной экссудации. И на этом этапе патологического процесса лучше всего поможет обычный советский аспирин, тем более что через полчаса вы его купите в ближайшей аптеке. А вот анальгин-хинин в данной ситуации вам только навредит.
Уверенный тон и непонятные слова о «патологическом процессе» вызвали ошеломляющий эффект: Маршал немедленно улегся в постель и со словами «слышала, что Доктор сказал?» отправил жену в ближайшую аптеку. Потом долго благодарил Доктора, тряс ему на прощание руку, повторяя, что в следующий раз вызовет к себе именно его. Доктор скромно молчал…
Следующий адрес – Ленинский проспект и такой же сталинский, похожий на дворец дом. На звонок вышла дама лет сорока пяти, тщательно одетая, причесанная и накрашенная. Зайдя внутрь, Доктор увидел апартаменты, которым бы позавидовал, наверное, сам товарищ Маршал.
«Да, – вспомнил Доктор монолог из «Собачьего сердца» Булгакова, – эти тухлой колбасы есть не станут! Захватили все самое лучшее». – И приветливо улыбнулся хозяйке.
Но, как выяснилось с первых минут разговора, родственница Контингента (помеченная, кстати, желтым цветом) колбасы вообще никакой не ела.
– Я, товарищ Доктор, – вегетарианка, – жеманно начала она, – и хочу вас предупредить, что в моем организме наблюдается избыток калия! А вызвала я вас для назначения обследования и дальнейших рекомендаций по диете. Ведь вы, наверное, знаете, что я Вдова академика (тут Доктор вспомнил фамилию известного химика, по учебнику которого он в свое время учился) и приравниваюсь к Контингенту?
– Понятно, – вздохнул Доктор, – только хочу вас предостеречь, что, во-первых, строгая вегетарианская диета может привести к дефициту белка и преждевременному старению! А во-вторых, если вы ощущаете избыток калия, то следует провести все обследования. Я вам сейчас выпишу необходимые направления.
Узнав о вероятности преждевременного старения, Вдова академика безропотно выслушала все рекомендации и, получив нужные направления, спросила:
– А можно я позвоню, чтобы в следующий раз прислали ко мне лично вас?
– Можно, – согласился Доктор (к следующему разу он надеялся вернуться к себе в клинику), а про себя подумал:
«Он, что, весь ненормальный, Контингент этот?» Оставался еще один вызов…
Выйдя из подъезда, Доктор посмотрел на часы и удивился: был уже пятый час.
– Как время летит быстро! – удивился он и только потом сообразил, что выехал он всего три часа назад. Оставался последний вызов – в Перовский район.
«Непонятно, – раздумывал он в машине, разглядывая медицинскую карту, – как этот Контингент вообще попал в такую глушь, а не в центр города?»
Ехали очень долго: накануне навалило много снега и, в отличие от центра, дорога была местами еле проходимой. Ну а у самого дома машина вообще застряла, водитель полез было в багажник за лопатой, но Доктор из солидарности предложил ее вытолкнуть. На счастье, рядом проходили два каких-то мужика и за трояк (как раз на бутылку водки!), предложенный Доктором, весело и быстро вытолкнули «Волгу» из сугроба, докатив ее до подъезда. Оставалось найти нужную квартиру.
Никакой консьержки и даже намека на ее существование в подъезде не оказалось, поскольку это был обычный (даже и не кооперативный) железобетонный дом, построенный, по-видимому, для пролетариев близлежащих промышленных предприятий. Облупленные, исписанные стены подъезда, изуродованный лифт – все это напомнило Доктору его коммуналку, где он обитал до получения кооператива. Но жилище Контингента он нашел сразу по двери, отделанной дорогим дерматином, очень похожим на кожу, да еще с покрытой «под золото» плашкой с номером квартиры. Нажав на кнопку звонка, Доктор ожидал ответа, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился всклокоченный, бледный и потный человек с очень неприветливым выражением на лице. Впустив Доктора внутрь, он вместо приветствия набросился на него с криками, смысл которых заключался в том, что вызванный с утра врач появляется только к шести часам вечера! В то время как больной с температурой выше тридцати девяти лежит беспомощный у себя в квартире.
– Вот позвоню жене, она с вами разберется, – кричал он, размахивая перед лицом Доктора руками.
Со времен армии Доктор усвоил хороший способ разговора с кричащими на него людьми: он стоял и молчал. Тот немного еще поорал, а затем, увидев, что реакция на его крики нулевая, замолчал, ожидая ответа. И к своему изумлению, услышал следующее:
– Во-первых, успокойтесь. Ваш вызов был получен мною после двух часов и обслужен в порядке очередности, установленной руководством (тут, конечно, Доктор схитрил, ибо очередность устанавливалась из удобства передвижения по городу).
– Во-вторых, если вы способны так повышать голос на врача, значит, ваше состояние не столь угрожающе. А в-третьих, я сейчас вас осмотрю и приму все необходимые меры по лечению. Но о вашем неуважительном отношении к персоналу Управления я доложу руководству!
Все сказанное произвело нужное действие: Контингент успокоился и стал что-то рассказывать о жене, которая осталась дома со своим отцом, а его, чтобы он их не заразил, отправила с гриппом к матери в Перово.
– Все понятно, – подытожил Доктор, – санитарно-эпидемиологическая профилактика. Давайте-ка я вас осмотрю.
Но оказалось, что после недельного пребывания в соплях и последовавшей потом «ссылки» на окраину у Контингента развилась самая настоящая пневмония. И Доктор искренне удивился, откуда у того были еще силы так громко орать! Стало ясно, откуда температура, бледность с синеватым отливом, пот, слабость, паника и крики. Требовалась госпитализация, он вызвал машину и стал ждать ее прибытия. Машина пришла только через час и увезла больного, а Доктор с водителем отправились назад – в поликлинику. По темноте и плохой дороге ехали долго и добрались только к девяти вечера. Доктор, уставший и злой, сдал в регистратуру медицинские карты и отправился домой.
«Ну, и работка, – размышлял он по пути, – всего три вызова, а весь день протолкался, и даже поесть не успел! Недаром, видно, зарплата у них (врачей Управления) выше. Да еще и Контингент соответствующий: все, как один, – ненормальные».
Но, приехав на следующий день в поликлинику, к своему удивлению он узнал, что все трое уже успели позвонить главному врачу, выразить благодарность за хорошее обслуживание и пожелание прикрепить этого врача персонально к ним. Тут Доктору стало стыдно за свою нетерпимость к больным, пусть даже и не очень ему симпатичным.
«Посмотрим, может и среди Контингента есть нормальные люди» – решил он…
Глава 12. Ровесница века
Больше месяца Доктор ездил по вызовам к Контингенту и уже привык к одному и тому же: независимо от цвета наклеек на медицинских картах все вызывавшие врача вели себя совершенно одинаково. Они сразу же объявляли о своих званиях, заслугах и занимаемых должностях. При этом обращались к Доктору подчеркнуто вежливо, возводя, как ему казалось, невидимый барьер, подчеркивающий их привилегированное положение в обществе. И всегда требовали только заграничные лекарства. А Доктор, которому изрядно все это надоело, безропотно выдавал им рецепты на любые препараты, и они оставались довольными. Объявленная раньше эпидемия гриппа давно пошла на убыль, и многие оказывались не больными, а вполне здоровыми. А вызов врача на дом был для них возможностью поговорить о своем здоровье и жизни вообще. И, вероятно, поэтому в последнюю неделю своей работы в Кремлевской поликлинике Доктор встречал именно такой Контингент. Особенно ему запомнились две встречи…
Первая состоялась в весенний апрельский день. На улицах вовсю таял последний снег, через стекла кремлевской «Волги» безжалостно светило яркое солнце, но ни земля, ни воздух еще как следует не прогрелись. Наверное, поэтому в машине и не выключался отопитель. А от этого в салоне царила невыносимая духота, но все попытки опустить стекла, чтобы уменьшить температуру, заканчивались сквозняком, холодом и запотевшими стеклами, с чем водитель категорически был не согласен. Доктор, одуревший от этой духоты и тоскливо длинной дороги в сторону Юго-Запада (отсюда – и невыносимое солнце), с нетерпением ждал конца поездки. И вот, наконец, машина подъехала к строению явно дореволюционной постройки. Так оно и оказалось, потому что в пятиэтажном кирпичном доме не было лифта, и Доктору пришлось подниматься на последний этаж пешком. Уставший от поездки в машине и голода (утром не успел позавтракать), подъема по крутой лестнице, весь потный, он чувствовал себя весьма паршиво. К тому же сказывались, наверное, и весенний гиповитаминоз, и выматывающий своими бесконечными поездками нелепый график работы, когда устаешь не от работы, а от бесконечных перегонов с одного конца города на другой. В общем, оказавшись у дверей нужной квартиры и еще не заходя в нее, Доктор уже мечтал поскорее оттуда выйти…
На звонок из-за двери послышались шаркающие шаги, и перед Доктором оказалась весьма дряхлая старушка.
«Как египетская мумия, – подумал он, – ей уже восемьсот лет, а больше семисот не дашь…»
– Здравствуйте, Доктор! – неожиданно звонко и весело поприветствовала его «мумия». – А я вас уже с утра дожидаюсь!
Зайдя внутрь, он увидел, что, несмотря на почтенный возраст этого дома, квартира была просторней и уютней любой современной трешки. По крайней мере, потолки там были уж точно больше трех метров.
«Вот поэтому и лестница такая крутая», – сообразил Доктор, вспомнив свое «восхождение» на пятый этаж.
– На что жалуетесь? – автоматически спросил он, присаживаясь на стул, предложенный хозяйкой, и открывая медицинскую карту, отмеченную почему-то красным флажком.
– Там все написано, – ответила та, и Доктор, к своему изумлению, прочел запись регистратора, принявшего вызов: «жалобы на общую слабость и потливость…».
Затем посмотрел на дату рождения на обложке карты и чуть не упал со стула – 1900 год! Прикинув в уме, сколько же ей теперь лет, подумал, что у него самого шансов дожить до такого возраста уж точно не будет. Ровесница века оказалась разговорчивой, и Доктор больше не успел задать ей ни одного вопроса. Она успела рассказать ему и о своем тяжелом детстве в царской России, о свершившейся Революции и о своем участии в ней. Добавила и про большевиков, и про встречу с Вождем мирового пролетариата. С гордостью поведала Доктору о своей работе на селе, об организации колхозов и раскулачивании «врагов» под руководством Отца всех народов.
– А сейчас я веду общественную работу в должности председателя Союза большевиков 1917 года, – объявила она под конец.
«Вот дает старушка», – подумал Доктор, спросив еще раз для уточнения:
– Ну, а врача по какой причине вызвали?
– Да вот слабость какая-то и потливость, может, топят сильно?
– Может быть, – согласился Доктор, – да и витаминов весной организму не хватает, давайте я вам их выпишу.
Старушка с удовольствием согласилась, получила рецепт на витамины и, забыв про свою слабость и потливость, улыбаясь, сердечно распрощалась с Доктором. И Доктор улыбнулся ей в ответ, но на душе у него было как-то неприятно и грустно…
Он вспомнил, как жила его Бабушка – тоже ровесница века. Только вот с вождем мирового пролетариата она не была знакома да и на баррикадах с красным флагом «не тусовалась». Всю жизнь горбатилась в сибирском колхозе, живя впроголодь от урожая до урожая, воспитывая трех дочерей (средняя из них – мать Доктора) и мечтая о прекрасном и обеспеченном будущем, которое ей обещали горлопаны из сельсовета, такие же активистки, как эта бабуля. Они же годом ранее и раскулачили их хозяйство, сослав мужа в неизвестном направлении. Вот так, впроголодь, считаясь «чуждым» элементом в этом их колхозном «раю», они и дожили до начала войны. А потом при первой же оказии всей семьей уехали в Среднюю Азию – к теплу и фруктам. Казалось, приехали в райское изобилие. Но в «раю» этом хорошо жилось только эвакуированным «спецам» да «коммунякам» с бронью. А они так и жили нищими и вечно голодными. Хорошо хоть летом было полно фруктов, а зимой ведь все помойки окрестные обходили по нескольку раз в поисках объедков от таких вот членов КПСС…
После войны всю оставшуюся жизнь мучилась его Бабушка вначале от гепатита, а затем от цирроза печени. И когда становилось ей совсем невмоготу, то ни на слабость и потливость жаловалась, а на жуткие боли. Только вот до самой смерти так ни разу к ней врач на дом не пожаловал! А если прихватывало, то, бывало, по два-три часа в поликлинике просиживала в ожидании приема.
«Да, – грустно размышлял Доктор, спускаясь по лестнице, – вот она свобода и справедливость. Правда, справедливость разная: у одних – суп жидковат, а у других – жемчуг мелковат. Как жили горлопаны красные, так и живут припеваючи. Только вот обещанного светлого будущего не видать! Предки мои, как рабы, на коммунистов вкалывали. А я теперь сам, как раб с высшим образованием, им витамины бесплатные выписываю и об их героической жизни беседы поддерживаю. Ни за что не стану в этом Управлении работать! К тому же за целый день даже поесть некогда. Просто какое-то рабство на плантации!»
Рассуждая об этом, он дошел до первого этажа, вышел из дома и поехал на свой последний вызов в качестве врача Кремлевского управления…
Глава 13. Пенсионер Союзного значения
На следующий вызов – в район Ленинского проспекта – ехали недолго: водитель знал, как срезать лишние километры. И вот они прибыли к такому же, как у Вдовы академика, огромному сталинскому дому. Поднявшись (к счастью, теперь на лифте) на шестой этаж, помятый и изрядно уже уставший Доктор нашел нужную квартиру и позвонил. Дверь отворилась, и на площадку вышел сухощавый дед лет семидесяти пяти, в старомодном френче защитного цвета.
«Как у Отца народов», – отметил про себя Доктор, и тут же услышал заданный ему с каким-то подозрением вопрос:
– Вы кто и к кому явились?
В воздухе «запахло» атмосферой допроса.
– Я вообще-то врач из Управления, по вызову, – начал было объяснять он, но тут последовал приказ:
– Предъявите удостоверение!
Доктор от такого обращения вначале оторопел, но тут же нашелся: вынул из чемодана медицинскую карту этого Контингента и, читая написанную фамилию, имя и отчество, показал на прикрепленный красный ярлык и ответил:
– Вот мое удостоверение и пропуск, так что давайте посмотрим на больного.
– А я и не больной, – почему-то обиделся тот и добавил, – вот вызвал врача посоветоваться, так что заходите, раз вы из поликлиники…
Зайдя внутрь, Доктор увидел ставшую для него привычной картину: необъятных размеров квартира и в ней двое обитателей. Второй оказалась пожилая женщина лет шестидесяти с таким же, как у хозяина, подозрительным выражением лица, только что одетая не в военный френч.
– Это моя жена, – представил он хозяйку, – а я сам – Пенсионер Союзного значения, отставной военный, – и, подумав секунду, добавил:
– Генерал!
– Ясно, товарищ генерал, – четко ответил Доктор (что-что, а с военным начальством общаться он умел), – какие будут вопросы и пожелания?
Вопросов оказалось много: Пенсионер готовился ко дню Победы и дачному сезону. Так что пришлось отвечать долго и подробно на то, не противопоказаны ли садово-огородные работы, рыбалка и охота. Но особенно важным для него оказался вопрос, можно ли «употребить» на день Победы «фронтовые сто грамм».
– А вы на каком фронте служили? – спросил Доктор, соображая, как бы обойти алкогольный вопрос.
– На разных, – последовал ответ, – с тридцатых годов до самой победы в сорок пятом.
– А в тридцатые – это где?
– Как где? В НКВД, с врагами народа боролся, – ответил «боевой» генерал, и Доктор, присмотревшись внимательно к персоне ветерана, увидел на френче потемневший знак «Почетный чекист» (такой имелся когда-то у него в коллекции, а впоследствии – при ее ликвидации – обменялся на весьма приличный немецкий фотообъектив).
– Всю войну на фронте провел. Вначале отрядами заграждения командовал, потом в СМЕРШе служил. До сих пор кошмары про войну и службу снятся. Успокоительные принимаю. Ну, а после войны направили меня на партийную работу, – продолжил Пенсионер, – вот и дали пенсию Союзного значения.
– Да, боевая у вас, товарищ генерал, биография, – подытожил Доктор, – если кардиограмма позволяет, грех не выпить за Победу. – А сам подумал:
«Так это ты, сволочь, своим при отступлении в спину из пулеметов палил, да над зэками – «врагами народа» – издевался!»
Но подумал одно, а пожелал другого:
– Можете смело употребить свои фронтовые сто грамм, в такой день они вам будут только на пользу. И мысленно от себя добавил:
«Может, кошмары и совесть будут сильнее мучить!»
Настроение было окончательно испорчено…
Выходя от ветерана репрессий, Доктор вспомнил рассказы матери, как в войну получили они извещение, что их Дед (по Отцу) попал в немецкий плен и был там замучен. И как Отец добровольцем в 17 лет ушел на фронт и раненый в бою сутки лежал под трупами убитых, истекая кровью. Хорошо, что еще нашли. Из госпиталя – снова на фронт. Потом два года еще служил в Германии, демобилизовался, вернулся домой в орденах и медалях. И пройдя всю войну и выжив, нелепо погиб в аварии на военном заводе.
– А все потому, что руководили заводами не инженеры, а парторги, просидевшие в тылу, – так когда-то сгоряча сказала ему Мать.
– Они и сейчас у нас на фабрике ни черта не делают, только смотрят, где бы что-нибудь своровать, да требуют, чтобы я отчеты их липовые подписывала. Чтобы потом я, бухгалтер, вместо них в тюрьме сидела!
Так вот и ушла из бухгалтеров, устроившись на менее ответственную должность делопроизводителя…
Доктор и сам помнил, как в анкетах в суворовском училище, заполняя графы «Были ли близкие родственники в плену?», не знал, что на это отвечать: а вдруг отчислят из училища за Деда? А потом в военной академии снова анкеты и проверки, особенно при оформлении допуска к секретным материалам. Тогда уже знал: на все подобные вопросы нужно отвечать «не был», «не имел», «не привлекался» или на худой конец – «не знаю». А все потому, что это не страна, а лагерь с общей и строгой зоной. В общей зоне народ ходит по улицам и живет в квартирах, в строгой – передвигается под конвоем и живет в бараках. Но и за теми, и за другими следят надзиратели!
И что толку, что сейчас все не так строго, как при Отце народов? Порядки не изменились. Одни имеют все и живут, как им нравится, а другие – их рабы – не живут, а существуют от рождения до смерти. Первым позволено все, остальным – ничего. Доктор помнил, как в суворовском училище сын одного из бывших большевистских наркомов вытворял такое, за что простого воспитанника вытурили бы с волчьим билетом. И как-то на попытку командира роты его приструнить заявил нахально:
– Тебе что, подполковник, погоны жмут? Так их можно и снять!
Расставив этим все на свои места, он впоследствии окончил училище, распрощался с армией и с наркомовской поддержкой поступил в театральный институт…
Пока в голове мелькали отрывки воспоминаний, «Волга» подкатила к поликлинике. Доктор вышел, поблагодарил водителя и направился в регистратуру, чтобы сдать все медицинские документы и на этом закончить карьеру врача Кремлевского управления. Через полчаса, благополучно завершив все формальности, он уже катил к себе домой и вспоминал свою суворовскую жизнь. И самым невероятным в ней ему казалось то, что он сам был когда-то протеже Военного Комиссара и Красного Наркома…
Глава 14. Военный Комиссар
«Все началось случайно», – любил повторять Доктор, а потом обязательно добавлял: «Но любая случайность – это непознанная закономерность».
Многие, может быть, и не согласились бы с этим, но для Доктора вся его жизнь представлялась удивительной цепью связанных между собой случайных событий. И было чему удивляться! На день рождения пятилетнему Доктору подарили открытку с изображением бравого суворовца, прибывшего на каникулы к деду, а позже он сам стал суворовцем. Отец Доктора получил в войну письменную благодарность от Красного Наркома, а много лет спустя сам Нарком помог ему поступить в суворовское училище. А когда Доктор окончил училище, его направили на учебу в военную академию, которая когда-то носила имя Красного Наркома… Сама судьба, казалось, охраняла его и управляла событиями в его жизни, да так искусно, что можно было только удивляться. Да и было чему удивляться, если все неудачное оборачивалось удачей! Вспомнить хотя бы историю поступления в училище…
Когда ему исполнилось одиннадцать лет, он получил в подарок от Матери фотоаппарат. Доктор подарку обрадовался, хотя понятия не имел, как из странного механизма с торчащей посреди не менее странной, вращающейся в разные стороны линзой появляются фотоснимки.
«Ладно, научусь», – решил он, надеясь на то, что сосед, живший рядом с ним и умевший фотографировать, объяснит ему, что к чему.
А для начала Доктор решил пересмотреть фотографии из семейного альбома. Альбом этот был большой и старый, и скорее, это был даже не фотоальбом, а семейный архив, потому что между его страницами беспорядочно лежали фотографии, почтовые открытки, вырезки из газет, почетные грамоты и даже какие-то справки. В общем, все, что на взгляд Матери представляло семейную ценность, попадало внутрь этого архива… Доктор любил рассматривать с Матерью старые семейные фотографии, но самому ему трогать альбом не разрешалось.
«Но сейчас-то, когда я уже взрослый, наверное, можно?» – с сомнением подумал он и с некоторой опаской открыл потемневшую от времени, света и пыли семейную реликвию.
Вот его Отец в военной гимнастерке с орденами и медалями, вернувшийся с войны. А вот и Дед, погибший в плену у фашистов. Мать, стоящая на похоронах отца после страшной аварии на военном заводе, где Отец работал после демобилизации. На другой фотографии он узнал себя на прогулке с Бабушкой, совсем еще маленьким (может, в два-три года).
«Как давно это все было!» – удивлялся одиннадцатилетний Доктор, рассматривая «исторические» снимки.
Здесь же лежали разные открытки, в основном немецкие, присланные из Германии Отцом, его Братом и друзьями по военной службе. Некоторые открытки были адресованы Матери, некоторые – Отцу. И только одна открытка была адресована, как оказалось, ему самому. Как же он раньше ее не замечал? На ней изображен улыбающийся мальчишка в черной военной шинели с красными погонами и с красной же звездой на шапке, отдающий честь какому-то деду (наверное, своему?). И надпись под изображением: «Прибыл на каникулы!» Доктор долго рассматривал открытку, затем несколько раз перечитал поздравление на ней: «…А тебя, малыш, поздравляю с днем рождения и желаю стать таким же бравым пареньком!» Далее следовала дата, судя по которой открытку эту подарили Доктору в пять лет.
«Так вот почему я про нее не помнил – я был еще маленьким», – сообразил он.
«Интересно, а что это за мальчишка на открытке?» – тут же возник вопрос у маленького Доктора.
«Спрошу у Матери», – решил он, выложив открытку на стол и закрыв альбом. Но Мать с работы пришла поздно, и разговор на эту тему отложился сам собой до следующего – выходного – дня.
Выходные в те годы были у советских людей только по воскресеньям. Страна работала шесть дней в неделю (как Господь Бог во времена сотворения мира), чтобы построить светлое коммунистическое будущее. Так и Мать Доктора работала шесть дней в неделю по восемь часов (не считая часового обеденного перерыва) и поэтому уходила на работу рано, а приходила поздно. Нередко ей приходилось задерживаться, если начальство «подбрасывало» срочные задания. Сам Доктор учился в близлежащей школе во вторую смену, которая начиналась почти с трех часов дня. Так что и он, бывало, приходил домой поздно. Поэтому пообщаться матери с сыном можно было только в выходные. Ну, а в свой день рождения Доктор просто не пошел в школу – это был подарок его Учительницы, которая почему-то особенно душевно относилась к нему. К тому же, несмотря на то, что он был предоставлен самому себе, и никакого контроля над ним не было, в конце каждой четверти в табеле у него неизменно красовались одни пятерки. Может быть, это зависело от способностей, а может быть, от того, что, хорошо выспавшись утром, он делал уроки на свежую голову, а в школу уходил только после двух часов. И так все четыре начальных класса. Такой распорядок, наверное, и сыграл впоследствии с ним злую шутку: если приходилось вставать раньше восьми утра, Доктор никогда не высыпался, дожив с этой проблемой до тридцати с лишним лет. Но тут, читатель, я отошел от темы, и пора вернуться к знаменитой открытке…
Утром, едва проснувшись, Доктор схватил неприметно лежавшую под альбомом открытку, и, подбежав к Матери, спросил:
– А кто такой этот мальчик на открытке?
– Суворовец, – последовал весьма краткий ответ.
А на вопрос, кто такой суворовец, услышал:
– Мальчик, который учится в суворовском училище.
Больше ничего добиться от Матери он не смог. Ведь она и сама не представляла, кто они такие – суворовцы, чему они учатся в своих училищах, да и где, собственно, эти училища находятся.
– Наверное, в Москве, – ответила Мать на этот вопрос, полагая (как и все советские люди того времени), что все лучшее и главное в той жизни находилось в Москве.
Ну а на вопрос, как поступить в это училище, вообще никаких вариантов ответа не нашлось, кроме одного:
– Спроси завтра у своей Учительницы…
Для Доктора, наверное, это было самое длинное воскресенье в жизни, и никогда он с таким нетерпением не ожидал похода в школу и встречи со своей Учительницей… В отличие от Матери она многое знала о суворовских училищах и с удовольствием рассказала о них Доктору. А под конец разговора посоветовала даже пару художественных книжек. Правда, ни одной из них Доктор в школьной библиотеке не нашел. Зато понял главное: суворовских училищ в стране немало и направляют в них из военкомата. О сроках поступления и начала учебы сообразил сам, по аналогии со школой. И обдумав все это, стал ждать лета…
Лето подкралось незаметно, одновременно с окончанием учебы и очередным школьным табелем, где гордо красовались одни пятерки. Доктор выждал неделю и решил, что теперь уж точно пора писать письмо в военкомат с просьбой о приеме в суворовское училище. Каков должен быть текст письма и кому оно должно быть адресовано, он не знал, поэтому решил отправить его самому главному – Военному Комиссару.
«Товарищ Комиссар, – писал будущий суворовец, – прошу направить меня на учебу в суворовское училище. Мой отец пошел на войну в 17 лет, был ранен, получил много наград. Я отлично учусь в школе и очень хочу стать военным».
Теперь уже и не вспомнить, о чем Доктор писал еще: в письме было что-то про школу, про гибель Отца, про то, какой он уже самостоятельный и какие обязанности выполняет по дому, помогая Матери. Закончил он письмо обещанием учиться в суворовском училище, как и в школе, только «на отлично». Затем перечитал написанное. Письмо ему понравилось, только вот точного адреса он не знал.
«Ничего, – решил он, – на Главной почте точно знают адрес».
А затем так и подписал конверт: «Военкомат. Военному Комиссару лично». Добежав до ближайшего почтового ящика, внимательно изучил указанное на нем время выемки почты, и, прикинув по времени, что часа через два-три письмо будет уже на почте, опустил его в ящик. Домой он возвращался радостный и одновременно какой-то испуганный: ведь письмо написал не Бабушке, а самому Военному Комиссару!
Как Доктор и предполагал, во второй половине дня письмо поступило на почту. Сортировщица, посмотрев на указанный адрес, сразу же отправилась с письмом Доктора к начальнице, и та, не поняв, в какой же военкомат оно адресовано, решила отправить его на самый верх. Так оно и попало не в какой-то районный или городской военкомат, а прямо в республиканский – главному Военному Комиссару в чине генерала. Поскольку оно было адресовано ЛИЧНО, его и передали в руки Комиссару. Читая это письмо, адресованное «на деревню дедушке», сентиментальный генерал был тронут наивной непосредственностью и в то же время вполне недетской настойчивостью мальчишки, добивавшегося своей мечты. Тут же он вспомнил и своего внука, избалованного родителями, по его собственному определению, «разгильдяя и троечника», которого сам безуспешно пытался «пристроить» в суворовское училище и, перечитав еще раз незатейливое послание, наложил резолюцию: «Принять документы и направить на комиссию». Затем приказал одному из помощников оформить все как положено, и отправить в районный военкомат по месту жительства маленького заявителя. И вот уже через месяц Доктор в «официальном» конверте с синим штампом вместо обратного адреса получил из районного военкомата первую в своей жизни повестку. В ней сообщалось время и место прохождения военно-врачебной и приемной комиссии, куда он должен был «явиться с родителями» через три дня. Радости Доктора не было предела, а все мальчишки, которым он гордо продемонстрировал повестку, удивлялись и завидовали. И вскоре уже вся улица знала, что его «мобилизуют» в суворовцы…
Ну а больше всех удивилась Мать Доктора: ведь она даже и не заметила, когда это он написал и отправил письмо в военкомат. И теперь ей предстояло сопровождать своего сына на комиссию, которая и должна решить его судьбу. Но ее не отпустили с работы: на фабрике проводили ревизию, и она просиживала там допоздна в своей конторе. Выход нашелся: Учительница Доктора с удовольствием согласилась помочь оформить своего лучшего ученика в суворовское училище. И вот, собрав все необходимые документы, справки и выписки из поликлиники, они отправились в военкомат. Там все и закончилось полной конфузией. Пройдя всех специалистов, они неожиданно для себя намертво «застряли» в кабинете последнего – военного ЛОР-врача. Очень противный, лысый дядька с зычным, как у попа, голосом полчаса расспрашивал Доктора, что да как у него болело или, может, что-то сейчас болит. Не получив ни одного внятного ответа от кандидата в суворовцы, который за годы учебы в школе вообще ничем не болел (что и подтвердила Учительница), он стал запихивать ему в уши, нос и рот свои кривые блестящие инструменты с таким интересом, как будто что-то там потерял. Под конец объявил, что горло немного красное и воспалено, и с таким горлом в армии служить нельзя, вписал в последнюю графу название какой-то непонятной болезни и заключение «негоден». Когда до Доктора дошел смысл произошедшего, он вначале разрыдался прямо в кабинете, а потом, поняв, что его просто надули, стал кричать:
– Врешь ты все! Я вообще никогда не болею. Может, это просто оттого, что я мороженое вчера ел?
При этом еще попытался лягнуть «спеца» ногой, когда тот выпроваживал его из кабинета. И хорошо, что не попал, а то бы с ними вообще никто не стал дальше разговаривать. А так они смогли попасть на прием к начальнику этой комиссии, который долго сочувствовал им, а потом предложил «попробовать на следующий год», прекрасно зная, что в тот год Доктор уже не пройдет «по возрасту»… В результате они и ушли ни с чем. Доктор, конечно, и не догадывался, что все было заранее решено, ибо выбор кандидатов в суворовцы (четырех из полусотни желающих!) от «нужных» людей уже сделан, и для него там места не было… Не догадывался он и о том, что еще десятка два претендентов были отсеяны этим гадом – ЛОРом – точно так же. И другую болезнь, кроме «красного горла», трудно было найти у абсолютно здоровых мальчишек. Ведь в те годы не было столько детей-хроников, как сейчас. Ну а это, читатель, уже другая тема…
Всю следующую неделю маленький Доктор был безутешен. Он то часами молчал, то начинал рыдать оттого, что мечта, которой он жил весь последний год, рухнула в один миг. Он представлял себе, как все мальчишки в школе, которым он похвастался (ах, как это было неосмотрительно!) о своем намерении стать суворовцем, будут над ним насмехаться. Для самолюбивого Доктора это казалось невыносимым настолько, что он, не думая, согласился бы уйти в другую школу, если бы таковая оказалась поблизости. Мать утешала его как могла, и нисколько не сомневаясь в том, что с ее сыном обошлись несправедливо, решила обратиться к Красному Наркому, чтобы добиться правды…
Глава 15. Красный Нарком
Красный Нарком… Кто же не слышал его имени! Герой Революции и всех прошедших войн, про которого слагали и пели песни, ближайший соратник Отца Народов, отправленный после его ухода на заслуженный отдых и покой. Именно от него и получил личную благодарность и именные часы Отец Доктора за «проявленную отвагу и мужество в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками…». Так и было написано в самой дорогой семейной реликвии, которую Мать хранила долгие годы. И именно у него она решила искать справедливости, когда ее сына не взяли в суворовское училище только потому, что «он – не блатной». Так она объясняла причину отказа рыдающему Доктору, который вот уже месяц не мог справиться с самой большой в его жизни обидой и разочарованием.
Мать Доктора всегда была женщиной тихой и неприметной, боявшейся любого начальства – от участкового милиционера до директора фабрики, где она работала. Ибо все они, с ее точки зрения, были источником потенциальных неприятностей. И самым правильным в жизни она считала держаться от любой власти подальше. Она хорошо помнила рассказы Бабушки, как всю ее семью эта самая власть лишила имущества и крова, да и сама не забыла тяжелого военного времени, когда весь народ голодал, а эта самая власть жила припеваючи. Всю жизнь сталкиваясь с несправедливостью и обидами, она их терпела и не протестовала, признавая за этой самой властью право на любой произвол. При этом она наивно полагала, что несправедливая и плохая власть – это та, что на местах.
А вот в Москве! Именно там, в столице, и находится самая правильная власть и самое «справедливое начальство», у которого и следует искать защиты.
«И обратиться нужно прямо к Красному Наркому, – думала она, – ведь это он по справедливости за подвиги наградил Отца, может еще и вспомнит его!»
Рассуждая так, она написала письмо в Москву, ни капли не сомневаясь, что оно дойдет до адресата. Писала вначале Красному Наркому о военных подвигах Отца и заслуженных им наградах (в том числе и наркомовской благодарности), а затем как-то незаметно для себя перешла к рассказу о своей жизни. И нисколько не стесняясь в выражениях, назвала самодурами всю местную власть и начальство: от завода, где погиб Отец, до фабрики, где работает сама, дописав в конце, как несправедливо обошлись с ее сыном, мечтавшим о суворовском училище, только потому, что он «не блатной». Закончила свое письмо просьбой помочь ей устроить судьбу сына, которого ей так тяжело растить и воспитывать одной. Кроме письма, вложила в конверт учебный табель сына-отличника и тот самый документ с наркомовской благодарностью, который столько лет был самой ценной семейной реликвией. Не зная точного адреса, подписала конверт так же, как Доктор военкому: «Москва. Кремль. Красному Наркому». Да и что удивляться? Ведь большинство людей в то время наивно представляли себе, что известные всей стране герои, как и все государственное руководство, обитают именно в Кремле. Перед тем, как отослать, показала письмо соседке.
– Ой, посадят тебя! Некому сына будет растить! – запричитала та, вспоминая тридцать седьмой год. – Да и вряд ли попадет твоя жалоба по адресу…
Но соседка ошиблась: письмо передали лично Красному Наркому. Может быть, и дошло оно до адресата именно потому, что был он уже давно не у дел, на заслуженной пенсии. Но будучи не просто пенсионером, а героем, вошедшим в историю страны, он сохранил все связи и в ЦК партии, и в правительстве, да и в Министерстве обороны. А поскольку дел у него было не так уж и много, то он решил, во-первых, ответить на письмо лично, а во-вторых, помочь маленькому Доктору поступить в суворовское училище…
И вот через месяц Мать получила в ответ личное письмо от Красного Наркома. Оно, правда, было напечатано на машинке, но подпись была его, наркомовская. В письме говорилось, что он, конечно, помнит (пусть бедная женщина утешится!) награжденного им за военные заслуги бойца и пересылает ей обратно ту самую семейную реликвию – выписку из приказа о награждении. Ну а что касается ее сына, то он, конечно, обязательно поможет сыну героя – такому замечательному мальчишке – поступить в суворовское училище. К ответу на письмо Матери была приложена копия личного обращения Красного Наркома в управление Министерства обороны с просьбой «разобраться и решить вопрос по существу дела». Это письмо долго хранилось в семейном архиве, но со временем куда-то пропало бесследно… А еще недели через две пришло официальное письмо из военкомата с просьбой (!) как можно скорее явиться с документами для «исправления допущенной ошибки»…
В этот раз Мать смогла отпроситься с работы и сама поехала с Доктором в военкомат. Там их уже поджидала военно-врачебная комиссия в полном составе. Только вот того противного лысого ЛОРа, записавшего Доктора в непригодный для учебы контингент, в комиссии уже не было. А вместо него симпатичная улыбающаяся женщина в белом халате в присутствии всей комиссии осмотрела Доктора, сказав:
– Это абсолютно здоровый ребенок! А то заключение – просто какая-то ошибка.
После этого их принял сам военком, который, достав из ящика стола распоряжение, где было сказано «…немедленно откомандировать в суворовское училище и зачислить на учебу без вступительных экзаменов кандидатом в воспитанники…», долго извинялся и поздравлял Доктора. А в заключение добавил, что того «нерадивого» (так и сказал!) врача обязательно накажут за невнимательность, пожелал счастливого пути и успешной учебы. Вот так маленькая неприятность с «воспаленным горлом» благодаря Красному Наркому обернулась большой удачей…
Закончилась длинная дорога с ее перекрестками, светофорами, попутными и встречными автомобилями, а с нею закончились и воспоминания. Доктор, подруливая к своему дому, думал о том, что в ближайшее время он будет уже в клинике и снова встретит Медсестру. Его только смущало то, что несмотря на их отношения, он, по существу, ничего о ней не знал. А короткие ночные встречи на «служебной территории» не позволяли им поговорить друг с другом и подумать, может быть, не только о настоящем, но и о будущем. Сложным было и то, что встречаться приходилось тайно: Доктор был женат. И хотя его очередной (второй по счету) брак фактически распался, но официально он не был расторгнут. Поэтому и не стоило давать повода недоброжелателям обсуждать его «моральный облик», как это практиковалось в кафедральных коллективах института. Оставалось дождаться следующей рабочей недели. Впереди были выходные…
После выходных, с утра в понедельник, Доктор одним из первых появился в больничном конференц-зале. Это было странно, но почему-то он соскучился по больнице и своему «отделению для умирающих». И хотя к большинству сотрудников клиники он относился, в общем, безразлично (исключением была лишь Медсестра), все равно в душе Доктор был рад вновь увидеть знакомые лица.
«Уже привык, наверное, к месту», – так подумал он и приготовился к расспросам о своих приключениях в Кремлевском управлении. Но оказалось, что соскучился только он один. А остальные вели себя так, как будто и не заметили его отсутствия. И только двое ординаторов из его же отделения без особого интереса (а, может, просто из вежливости?) спросили, как там работалось Доктору.
– Ничего, – ответил тот, и на этом разговор закончился.
Кафедральные же – Куратор, Шеф, Завуч и прочие, увидев в конференц-зале Доктора, отсутствовавшего почти два месяца, вообще никак не отреагировали на его появление.
«Я, наверное, для них – пустое место, – уныло размышлял Доктор, – хоть бы скорее эта ординатура закончилась. А там посмотрим, как все сложится».
И нисколько не задерживаясь в зале после окончания конференции, он поспешил в свои палаты на обход. По пути решил пройти через отделение, где работала Медсестра, в надежде увидеть ее и поговорить с ней. После долгих размышлений в прошедшие выходные он решил пригласить ее к себе домой, тем более что его жена уехала жить к своей матери и, по-видимому, навсегда. По крайней мере, так считал Доктор, разочаровавшись в очередном своем браке. Но он об этом нисколько не жалел.
«Жениться нужно до тех пор, пока не станет хорошо!» – Эта немудреная мысль, пришедшая ему в голову после первого развода, помогла спокойно относиться и к будущему – второму. И хорошо, что на Новый Год, который ему пришлось бы встречать одному, он встретил Медсестру. Так рассуждал Доктор, поднимаясь в отделение, где она работала. Однако там ее не оказалось. А через несколько дней он узнал, что она уволилась сразу же после того, как его «сослали» в Кремлевскую поликлинику. И никто не знал причины, по которой это произошло…
Глава 16. Напарник
Первого сентября Доктор неспешно ехал в клинику, где в новом учебном году он уже не должен был трудиться в отделении для умирающих. Ординаторам второго года предстояло посменно работать в кардиологическом, пульмонологическом и прочих отделениях больницы. И, казалось, можно было бы радоваться грядущим переменам и интересной работе, но настроение все равно было тоскливое. Распределение по отделениям больницы проводила лично Завуч, с которой он так и не нашел общего языка. Да это было бы и невозможно. Не только она, но и большинство сотрудников кафедры относились к Доктору с настороженностью, полагая, что Шеф занес его в черный список. А то, что Доктор посмел завести знакомство с Отступником – личным врагом Шефа, еще более усугубляло ситуацию…
К тому же после гриппозной «командировки» в Кремлевское управление ему некогда было заниматься ни выяснением взаимоотношений с кафедральными недоброжелателями, ни своими «исследованиями» ритмов жизни и смерти. Расстроенный неожиданным исчезновением Медсестры, он перестал брать лишние дежурства, а они были единственной возможностью получать беспрепятственный доступ ко всем историям болезни. А в те последние два месяца работы он и сам был бы рад отдать кому угодно свои дежурства. Но кому хочется сидеть по ночам в клинике весной? Ведь в это время молодые головы забиты не работой и учебой, а любовью и свиданиями! И только Доктору было не до этого: ежедневно после работы он спешил с Напарником на съемки, чтобы наверстать упущенное и компенсировать вынужденный простой, вызванный эпидемией гриппа. Чтобы отработать долги, он проездил летний отпуск, снимая приезжий люд, глазеющий на столичные достопримечательности, но так и не компенсировал всех потерь.
«А расходы в будущем, – размышлял он, – предстоят огромные. Нужно, во-первых, выплачивать за кооператив, во-вторых, платить за финскую мебель, купленную на одолженные у Напарника деньги и стоившую как два автомобиля, да еще в перспективе будет нужно откупаться от жены».
То, что от нее придется откупаться, он нисколько не сомневался: заявление на развод в суд она уже подала. Нисколько не сомневаясь в том, что за разводом последует раздел имущества, он размышлял, что следует предпринять, чтобы оставить себе хотя бы квартиру, доставшуюся ему с таким трудом.
Напарник, хотя был человеком неплохим, своего интереса не упускал и, одалживая Доктору деньги, старался обернуть это для себя еще большей финансовой выгодой. Вот почему Доктор, хоть и проработал весь отпуск на халтуре, так и не рассчитался с ним полностью…
Напарник был личностью даровитой. Имел высшее техническое образование, кандидатскую степень и начал свою карьеру в сельскохозяйственном НИИ, в отделе уборочной техники. Попав в этот НИИ после аспирантуры, он, полный творческого энтузиазма, имел неосторожность высказать начальству свое мнение о состоянии советского сельского хозяйства вообще, и о качестве сельскохозяйственных машин, в частности. На этом его научная и практическая карьера в институте закончилась. Его задвинули в чертежно-копировальный отдел, где он, числясь младшим научным сотрудником, напропалую флиртовал с молодыми девчонками-чертежницами. И как-то раз очередная любовная история закончилась общеинститутским скандалом, дошедшим к тому же и до его жены. В итоге его объявили «морально неустойчивым» и «бесперспективным», так что все надежды на научное и карьерное продвижение лопнули как мыльный пузырь. Чтобы институт не потерял лишнюю ставку, его из НИИ не уволили, а оставили в прежней должности, поручив поддерживать контакты со смежными институтами и опытно-конструкторскими организациями, коих в те застойные годы расплодилось превеликое множество. И Напарник целыми днями разъезжал по Москве, развозя «ценные» научные документы и добывая разного рода согласования и подписи. А поскольку свободного времени у него появилось сколько угодно, он вспомнил о своих талантах бытового фотографа и начал потихоньку, по его собственному выражению, «делать бабки», получая при этом гораздо больше, чем в НИИ. Позже, встретившись с Доктором, он принял его в долю, и они вместе спокойно проработали около года, пока Напарника не «взяли» оперативники из ОБХСС (сейчас это называется УБЭП), пытаясь «пришить» ему дело за незаконное предпринимательство и спекуляцию, что в советские годы было серьезным обвинением…
Впервые Доктор с Напарником познакомился в «фотоклубе»: так в народе назывался пятачок у комиссионки, торговавшей фотоаппаратурой. Ведь в те времена тотального дефицита и нищеты купить что-то приличное в Москве можно было лишь в комиссионных магазинах или, как их тогда называли, в «комиссионках» (а на жаргоне – в «комках»). И хотя «комков» в городе насчитывалось много, действительно стоящими, не уступающими знаменитым валютным «Березкам», были лишь два-три заведения. И основная торговля там шла не за прилавком, а рядом с ним или вообще на уличном пятачке возле магазина. Фото-, радио-, видеотехнику, одежду – от джинсов до дубленок и шуб, любую мелочь – от зажигалок до жвачки, в общем, не только все, что можно было себе представить, но и то, о чем советский обыватель представления не имел, можно было легко найти на такой толкучке. Торговлей у «комков» занимались профессиональные перекупщики (их звали в народе «фарцовщиками»). Но это были не те фарцовщики, что болтались по переходу у гостиницы «Националь», выменивая у иностранцев жвачку за матрешки и прочие русские сувениры. Иностранный дефицит «брали» они из той же «Березки», перекупали из-под прилавка у продавцов комиссионки или напрямую скупали у привозивших это все из-за границы людей. Народ там был серьезный, поэтому и деньги «крутились» серьезные. Ведь в те годы хорошая видеосистема стоила столько же, сколько самый дорогой советский автомобиль – «Волга». И покупатели у них были соответствующие – еще более серьезные подпольные бизнесмены – цеховики. Им ничего не стоило отдать половину тогдашней зарплаты среднего советского человека за блок американских сигарет или жвачки…
Конечно, «фотоклуб» ни в какое сравнение не шел с крупными «комками», где торговали техникой и ширпотребом. Но и здесь были свои «акулы бизнеса», к которым местные перекупщики причислили и Напарника. Начав с бытовой фотосъемки на разных мероприятиях и торжествах, Напарник через пару лет стал одним из самых крупных (но при этом одним из самых неприметных!) продавцов японской фототехники в Москве. А его клиентами были не только многочисленные фотографы-бытовики, которых он обеспечивал камерами, оптикой и фотоматериалами, но и фоторепортеры, режиссеры и прочие творческие личности, желающие заполучить последние новинки фототехники. Прозвище «Напарник» он получил как раз в то время, когда искал себе компаньона, чтобы переложить на него фотосъемку на «прикормленных» им местах, а самому заниматься только сбором денег и торговлей фототехникой. Ибо это была самая выгодная часть бизнеса. В тот момент он и встретил Доктора, который (как уже читателю известно) после увольнения из армии начал заниматься малоприбыльной, с точки зрения Напарника, фотосъемкой в школах и детских садах…
Читателю, наверное, будет интересно узнать, что в том мире – нелегального и подпольного бизнеса – никто не назывался своими настоящими именами и фамилиями, не афишировал истинных профессий, а имел прозвище (или, проще говоря, кличку). Широко известными в этих кругах людьми были Шиза, Толстый, Иося, Дуремар, Фантомас, Ассириец и многие другие (не о них сейчас речь!). Но поистине легендарной личностью был Помойка, числившийся то ли дворником, то ли инвалидом, но постоянно – от открытия до закрытия – толкавшийся у крупнейшей комиссионки возле планетария. За один день он продавал столько товара, что к концу «рабочей смены» деньги носил в кейсе большущими пачками. Посадить его мечтали все менты – от местного отделения милиции до Петровки, 38. Только, вот, как и за что его посадить? За пачки денег в чемодане?
– А мне это папа в наследство оставил! – однажды заявил он задержавшим его ментам. Помойка прекрасно знал и уголовный, и уголовно-процессуальный кодексы, так что «пришить» ему что-нибудь серьезное борцы со спекуляцией не могли. Забегая вперед скажем, что в конце концов его посадили на семь лет по личному указанию из ЦК, когда он неосторожно поплакался какому-то мужику на отсутствие свободы предпринимательства в СССР и свою «тяжелую» жизнь. Мужик тот оказался русским, уехавшим из СССР на Запад, и продал это «интервью» «Голосу Америки». Естественно, после выхода в эфир такой «сенсации» Помойкой уже занялись не менты, а другая организация… Но это, читатель, уже отдельная история, и подробно о ней я, может быть, расскажу позже…
Ну, а Напарника подвела не болтливость, а жадность. Однажды в «фотоклубе» к нему подкатил неприметный старичок по прозвищу Дед и предложил выгодное дело: крупный меховщик, которого он якобы сам нашел, готов был отдать недорого – на пробу – небольшую партию шкурок нутрии: около трехсот штук. Сетуя на нехватку наличности, Дед предложил Напарнику выкупить эти шкурки. А за эту услугу обещал найти на них хорошего покупателя, так что в будущем останется только поделить прибыль. От клиента-меховщика шкурки будут прибывать постоянно, а значит, и прибыль будет постоянной. Себе Дед выторговывал лишь процент с первой сделки.
– А дальше весь навар будет твоим, – закончил он излагать свое предложение.
Первой реакцией Напарника было послать этого старого сморчка с его шкурками подальше, ведь от добра добра не ищут. Без всяких тухлых шкур он уже купил квартиру, машину, шведскую мебель, а годика через три-четыре собирался, подкопив деньжат и обратив их в твердую валюту, махнуть к брату в Америку. Тот был математиком и не стал после университета делать революций на ниве советской науки, а «вспомнив» свое происхождение, быстренько отвалил в Израиль и через год уже прислал брату весточку из США, благодаря которой у Напарника появились лишние проблемы в своем НИИ: его взяли на заметку. Да и не только его! Каждый, кто хотя бы раз пообщался с иностранцем из стран «капиталистического окружения», немедленно попадал в поле зрения «Конторы Глубокого Бурения» – так иронически называл Доктор могущественный КГБ…
Но, поразмыслив немного, Напарник решил, что большие и быстрые деньги помогут ускорить его отъезд для «воссоединения с семьей» (эта формулировка была одной из самых выгодных для скорейшего выезда из социалистического «рая»). К тому же, наведя в фотоклубе справки об этом старике, он узнал, что тот числится то ли сторожем, то ли дворником и постоянно «пасется» на этом месте чуть ли не всю свою жизнь, потихоньку занимаясь посредничеством за мелкий процент, приносящий, однако, изрядные дивиденды. Взвесив все «за» и «против», Напарник выгреб из тайника и подсчитал всю наличность, прикинув, что она за пару дней может удвоиться. После этого все сомнения исчезли, и он договорился с Дедом о встрече, на которую тот обещал привести меховщика с товаром…
Однако, как гласит народная мудрость, «жадность фраера сгубила»! Сгубила она и Напарника, когда того вместе с «продавцом» товара, доставшим из сумки пару шкурок нутрий, походивших скорее на их останки, забрали трое молодчиков в гражданской одежде. И легковой автомобиль быстренько доставил их двоих в ОБХСС одного из Управлений внутренних дел города Москвы. Третий же – Дед, присутствовавший при встрече будущих компаньонов по шкурному бизнесу, таинственным образом куда-то испарился…
Обо всем происшедшим с ним накануне Напарник, перескакивая с одного на другое, рассказал Доктору, надеясь получить хоть какой-нибудь совет. Но Доктор для начала попросил его рассказать все по порядку. Немного торопливо, но связно Напарник рассказал ему все, что произошло от момента знакомства с Дедом до встречи с «меховщиком». А вот когда продолжил рассказ о беседе с ментами, стал запинаться, краснеть и перескакивать с одного на другое. По тому, как он стал «дергаться», Доктор понял, что менты его Напарника «зацепили» основательно. И он оказался прав…
Борцы со спекуляцией предложили Напарнику, во-первых, явку с повинной с изъятием всех найденных при нем денег. И, во-вторых, – дальнейшее сотрудничество с органами. А за это они обещали передать все материалы по месту его работы для разбора в так называемом товарищеском суде. В те времена подобная практика существовала повсеместно: за мелкие преступления или трудно доказуемые дела, бесперспективные с точки зрения судебных органов, «преступников» разбирали в товарищеских судах. Таковые существовали при ЖЭКах (ДЕЗах), на предприятиях и в учреждениях и, может быть, даже при учебных заведениях (автор в этом вопросе сомневается). Товарищеские суды ограничивались лишь административными наказаниями и общественным порицанием. К тому же у человека не оставалось в биографии никаких следов от возбужденного ранее уголовного дела. Поэтому для ментов это было хорошей возможностью «отмазать» от зоны нужных людей…
В противном же случае – намекнули Напарнику – если он не примет их предложения, найдутся свидетели (например, «случайные» прохожие), слышавшие их разговоры о купле-продаже меха и обо всех финансовых подробностях, связанных с этим. Можно будет еще и обыск провести в его квартире на предмет незаконно нажитых ценностей. Или обзвонить всех клиентов из его личной записной книжки (так непредусмотрительно захваченной на деловую встречу!) и уточнить, кому и за какие суммы он продавал фототехнику. Тогда уж дело точно не ограничится товарищеским судом. А для народного советского суда – «самого справедливого в мире» – этих улик будет достаточно, чтобы вынести ему заслуженный приговор года на два-три в колонии общего режима. Напарник был так запуган обрисованными перспективами, что долго не сопротивлялся, а тут же согласился на сотрудничество с органами по «охране социалистической собственности». И для дальнейших переговоров о сотрудничестве его пригласил старший Опер на встречу через два дня…
– Ну и что теперь делать? Как дальше работать? – спросил обреченно Напарник, в душе прекрасно понимая, что именно придется делать лично ему.
Тут Доктор задумался, как бы вспоминая статьи уголовного кодекса (которые накануне тщательно проштудировал), а затем прокомментировал сложившуюся ситуацию:
– В данном случае можно говорить о спекуляции, то есть скупке и продаже товара с целью получения наживы.
А затем продолжил:
– Но в твоем случае никакого правонарушения ведь не было! Товар ты купить не успел и поэтому никому ничего не продал, а уж тем более не получил никакой прибыли. К тому же не доказано и намерение получения наживы. Так что обсуждать было бы нечего, если бы ты сам не «обделался» и под давлением ментов не признался в намерении купить и продать что-то с выгодой для себя. Ну а поскольку тот самый Дед исчез, то наверняка он – стукач, работающий на них. И перед ним поставили задачу тебя «зацепить», чтобы склонить к сотрудничеству. Так что теперь твою судьбу будут решать менты, вот и топай к ним на встречу.
Затем, немного подумав, добавил:
– Ну а эта пара облезлых шкурок, которую тебе сунули под нос – просто «наживка». И, скорее всего, не меховщик это был, а их человек – дружинник…
Напарник и сам уже понял, что, если он во всем признался (хотя и ничего еще не совершил), бюрократическая милицейская машина закрутилась, и судьбу его решать будут «органы». И теперь ему предстоял поход к Оперу.
В назначенный день с утра Напарник сидел у двери кабинета Опера, ожидая решения своей судьбы. В голову лезли самые невероятные предположения – от полной конфискации имущества до немедленного ареста без суда и следствия. Точно в назначенное время появился Опер и пригласил его в кабинет, предложил Напарнику стул и из огромного железного сейфа достал толстую белую папку с надписью «Дело».
«Уже и дело успели завести!» – с ужасом подумал тот, но Опер, дружески улыбнувшись, спросил:
– Ну что, оформляем все как договорились?
Напарник покорно кивнул головой, после чего Опер стал заполнять какую-то анкету (попутно задавая вопросы), а под конец сказал:
– Ну вот, теперь и подписку можно оформлять.
– Какую подписку? – не понял Напарник.
– Подписку о сотрудничестве, – ответил тот, – и, кстати, о неразглашении государственной тайны. Заодно предупреждаю вас об уголовной ответственности за разговоры с посторонними лицами о нашем сотрудничестве. Другу своему – Доктору – не успели еще ничего рассказать?
– Нет, нет, – торопливо запричитал Напарник, а сам с ужасом подумал:
– Все про меня знают!
– Ну, так познакомишь как-нибудь с ним, – фамильярно, на «ты» ухмыльнулся тот, добавив:
– Что ж, поехали в твой НИИ оформлять протокол заседания товарищеского суда.
К концу рабочего дня все формальности были улажены, бумаги подшиты в дело, и Напарник стал секретным агентом, работающим на Опера. Придя на следующий день в «фотоклуб», он не стал рассказывать своему компаньону, что ментам известна его личность. Но Доктор и сам догадывался обо всем. Потому как, наведя справки у знающих людей о том, кто подставил его Напарника, узнал, что этот тихий неприметный Дед – ветеран МВД, всю свою жизнь проработал оперативником, отлавливая «расхитителей социалистической собственности», а выйдя на пенсию, продолжил свою работу уже внештатным агентом того же ведомства… Ну, а делами Напарника с «органами» Доктор не стал интересоваться, считая, что наличие у того милицейской «крыши» – надежная гарантия для их длительного совместного бизнеса…
Глава 17. Заведующий
Уже приехав в клинику и «присутствуя» на утренней конференции, Доктор продолжал размышлять о том, как бы ему побыстрее разобраться со своими проблемами и долгами Напарнику. И поэтому так и не услышал объявлений Завуча, кого и в какое отделение она распределила. В итоге выяснилось, что свой первый специализированный цикл он будет отрабатывать в отделении для астматиков. Узнал он и то, что никто из ординаторов не пожелал с этого отделения начинать, и для всех нашлись альтернативные варианты. Ну а его пожелания вряд ли бы заинтересовали Завуча. К тому же Доктор особенно и не возражал.
В отличие от многих молодых врачей, он абсолютно не пугался ни астматиков, ни их «тяжелых» астматических приступов, когда свисты и хрипы слышны не только в палате, но и за ее пределами. Еще со студенческих времен он усвоил простое правило: «астматик подобен свистку». Когда его «ужасное» дыхание слышно на расстоянии, ничего страшного не произойдет. Ведь если хрипы со свистами громкие и грубые, то дыхательные пути вполне проходимы. И если страшно хрипящего и паникующего больного успокоить, вселив в него уверенность, что приступ в конце концов закончится, тогда и капельниц никаких не нужно будет ставить. Достаточно будет обычной внутривенной инъекции, которая снимет большую часть всех проблем. А вот если, наоборот, он дышит еле-еле, ни свистов, ни хрипов не слышно, надо бить тревогу. Это значит, что дыхательные пути у него плохо проходимы и просвет их настолько мал, что воздух еле-еле «протискивается» через них…
Все эти премудрости Доктор освоил еще на последнем курсе института. Его руководитель – одна из лучших преподавателей на кафедре терапии – научила Доктора не только этому, но и многому другому. Поэтому он, начав свою врачебную деятельность, вполне уверенно чувствовал себя в отделении для умирающих, да и в новом качестве был настроен не ударить в грязь лицом…
Первым, кто его встретил в отделении для астматиков, был, как вначале решил Доктор, один из врачей. Невысокого роста, как говорят в народе, «чернявый и кудрявый», с глазами немного навыкате, он приветливо улыбнулся и поздоровался, назвав Доктора по имени, а затем спросил:
– Вы, наверное, наш новый ординатор? А я заведую этим отделением.
Доктор не ожидал, что его могут знать тут, на новом месте, и, естественно, поинтересовался, где они встречались.
– На аспирантской субботе, – ответил тот, – слушал ваш доклад по биоритмам. Только вряд ли эти исследования здесь пригодятся. Наш контингент – астматики – попадают в обострения и задыхаются совершенно непредсказуемо.
– А я уже этим и не занимаюсь, – ответил Доктор, и, увидев в глазах Заведующего немой вопрос «Почему?», сказал с досадой в голосе (но как-то виновато):
– Шефу «не показался»!
Тот нисколько не удивился, ибо давно уже разобрался в хитросплетениях, определяющих все события кафедральной жизни.
– Не огорчайтесь, – посоветовал он Доктору, – думаю, здесь у вас будет больше шансов. Не торопитесь, пока не познакомитесь с вашим новым куратором – Доцентом. Ну а пока начинайте работу в своих палатах. Просмотрите в ординаторской истории болезни тех, кого завтра будут выписывать, и будете иметь представление, с чего начать. Будут проблемы, обращайтесь ко мне лично.
Доброжелательный дружеский тон Заведующего, без ноток превосходства и высокомерия, к которым он привык у Куратора в отделении для умирающих, понравился Доктору. И он в хорошем настроении направился в ординаторскую…
Через пару недель Доктор освоился в отделении для астматиков и, как говорят в народе, «усек», что требуется там от врача. Главное при поступлении кашляющего, хрипящего и задыхающегося субъекта – вывести его из приступа, поделать ему пару недель капельницы, а когда все стихнет, быстренько выписать из больницы. Поэтому и назначения для большинства поступающих больных были, как правило, стандартными: капельницы с эуфиллином и гормональными препаратами да микстура от кашля, приготовлявшаяся в больничной аптеке. Иногда назначения менялись, но цель оставалась прежней: сократить до минимума «койко-день» – главный показатель советского да и, наверное, сегодняшнего здравоохранения. Ну, а самые рекордные показатели по минимальному койко-дню в больнице были у Заведующего. За это его ценило больничное начальство и сам Шеф, милостиво разрешивший Заведующему (хотя он и не был сотрудником кафедры) проводить исследования для подготовки и защиты кандидатской диссертации. Правда, выписанный через пару недель астматик, как правило, возвращался назад в отделение. И этот круговорот продолжался неопределенно долго, поэтому все обитатели отделения для астматиков были постоянно в нем «прописаны». Но это никого не волновало, ибо главным для советского здравоохранения был процесс, а не результат. Поэтому, кроме «койко-дня», учитывался и «оборот койки», и прочие бредовые показатели «развитого социализма». Наверное, вряд ли что-то изменилось и в наше время, но это уже другая тема…
Заведующий был только на два года старше Доктора, но уже многое успел. Окончил медицинский институт на юге страны, прошел специализацию, поработал в районной больнице и затем с семьей – женой и двумя детьми – перебрался в Москву, что в советские времена было практически невозможно. Да и не только перебрался, а устроился в клинику Шефа на базе больницы, считавшейся одной из лучших в Москве. Ну, а как выглядят худшие, Доктор насмотрелся еще в годы учебы. Он до сих пор хорошо помнил больницу на Яузе, где от времени трескались стены, и от них отваливалась штукатурка. А уж совсем полная разруха царила в морге, где проходили занятия по патологической анатомии. Но медперсоналу, как и покойникам, было на все это наплевать. И только Доктор искренне удивлялся, как это вполне живые сотрудники больницы могут работать в такой обстановке…
По правде говоря, и сейчас такие больницы не редкое, а можно даже сказать, частое явление. Автор этих строк еще помнит историю, как несколько лет назад одна московская газета объявила конкурс на «самую вонючую больницу города». Победителем в этом конкурсе оказалась крупная городская клиника, занимавшая целый квартал рядом с его домом. Наведавшись туда ради любопытства (пришлось для этого даже надеть белый халат), автор убедился, что приз этому учреждению «здравозахоронения» достался вполне заслуженно: местами там действительно воняло как в отхожих местах. К тому же года через два это заведение «прогремело» на всю страну, когда там с поличным, как говорят в народе, «за руку» поймали группку реаниматоров, пытавшихся вырезать почку у еще живого, хотя и находившегося без сознания гражданина. И как потом писали в газетах, за почку эту им уже было уплачено, и даже мельком проскользнуло зловещее словечко – «мафия». Но об этой скандальной истории читатель может узнать сам из газет или интернета, а мы лучше вернемся к нашему повествованию о Заведующем и Докторе…
Конечно, в те социалистические годы ни мафии, ни таких безобразий не было, а если что и было, то разруха и сплошное свинство. И когда Заведующий появился впервые в качестве врача в отделении для астматиков, то оно тоже ничем особенно не отличалось от других отделений больницы – обшарпанных и грязных. Заведовала всем этим хозяйством весьма противная особа, которой медсестры, переиначив ее отчество, дали прозвище Падловна. И изменили-то всего одну букву, а попали прямо в точку! Подлее ее в больнице не было больше никого. Активнее самого Стукача доносила она и Главврачу, и Шефу, и даже выше – в районные инстанции – на всех, кого хотела «подставить». Многие медсестры рыдали горькими слезами от ее подлости и самодурства. Но никто не мог ей перечить, и начальство ее слегка побаивалось, да и сам Шеф при случае с ней любезничал. А все потому, что была она замужем за каким-то чиновником из Министерства иностранных дел страны. К счастью, Падловна не успела напакостить будущему Заведующему, уехав за границу со своим мужем, которого послали советником в одну из азиатских стран с социалистическим режимом. А Заведующего назначили вскоре на ее место…
Возглавив отделение для астматиков, он организовал несколько субботников, на которых лично вместе со всем персоналом очистил помещения от грязи и хлама, наведя везде полный порядок. После чего все стало смотреться хоть и бедно, зато опрятно и чисто. Эту инициативу оценил сам Шеф и в качестве поощрения передал Заведующему несколько дыхательных приборов для проведения научных исследований, посоветовав собирать материал для диссертации. Получив в свое распоряжение оборудование, он не только стал набирать материал для себя, но и помогал в исследованиях всем, кто к нему обращался. И очень быстро подружился со всеми сотрудниками кафедры из тех, кто работал в отделении или набирал материал для научных исследований…
Все это Доктор узнал от медсестер и врачей, которые уважали и любили Заведующего за вежливость, обязательность и справедливость. Все его просьбы и распоряжения персонал – от врачей до санитарок – выполнял быстро, весело и, можно даже сказать, с удовольствием. Да и Доктор за это время повеселел. Веселый и общительный от природы, он легко прижился в этом коллективе и уже не чувствовал напряженности и дискомфорта, как в отделении для умирающих. Да и Заведующий с самого начала обращался с Доктором уважительно, а вскоре стал с ним даже советоваться…
Началось все с того, что в палату к Доктору попал астматик «со стажем», состояние которого за три недели не только не улучшилось, но с каждым днем становилось все хуже. А гормональные капельницы, назначаемые дважды в день, таблетки, ингаляторы и все остальное лечение приносили лишь временное облегчение. С каждым днем приступы становились все продолжительнее, и с каждым новым приступом он буквально синел от кислородной недостаточности. Стало ясно, что дело идет к реанимации, и Доктор после долгих размышлений решил изменить проводимое лечение. Но для этого нужно было получить разрешение Заведующего…
Тут автор извиняется, что вынужден прервать рассказ и для большей понятности провести читателю небольшой медицинский ликбез, хотя многие знают о такой напасти, как бронхиальная астма. И, конечно же, слышали, что задыхаются астматики от спазма бронхов, по которых к легким идет воздух, насыщенный кислородом. А бывает даже так, что спазм может быть необратимым и, как до сих пор считает наука, это происходит из-за особой блокады в системе адреналиновой регуляции. Конечно, автор излагает проблему упрощенно, чтобы читатель не запутался в научных, а может быть, и псевдонаучных (кто их там разберет!) терминах. Теория «блокады бронхов» появилась давным-давно – в прошлом веке. А особую популярность получила в советской «научной» медицине, ибо все сомнительные результаты исследований можно было объяснить этой самой блокадой. Таких же взглядов придерживался и Шеф со своей командой. И это, конечно, способствовало тому, что все диссертации его учеников защищались «на ура». А члены Ученого совета все, как один, важно надували щеки, услышав, например, что «гемосорбция способствует полной ликвидации бета-адренорецепторной блокады бронхиального дерева…», давая понять, что и они в курсе этой проблемы! Кстати, и сам Заведующий свою диссертацию, по совету Шефа, «привязал» к этой теории…
И только патологоанатомы держались другого мнения, ибо на вскрытии умерших от астматического приступа видели, что все бронхиальные просветы в легких покойников забиты вязкой слизью. Да и Доктор в этом убедился на занятиях в больничном морге. Так что теория гласила одно, а в жизни все было совсем по-другому. Наверное, поэтому студентам и не преподавали этой «передовой» теории. Доктор о ней тоже не подозревал, пока не попал в отделение, в котором делали свои диссертации практически все аспиранты Шефа.
И вот когда Заведующий стал диктовать для истории болезни, что «больной переводится в реанимационное отделение в связи с выраженной адренорецепторной блокадой в бронхах», Доктор осмелился ему возразить, что такого быть просто не может.
– Почему? – поинтересовался тот.
– Потому что, – начал рассказывать Доктор, – в одном из самых крупных военно-химических арсеналов Америки ученые почти десять лет пытались разработать отравляющее вещество, способное заблокировать работу адреналовой системы.
А на немой вопрос Заведующего: «Для чего?» – объяснил:
– Солдаты любой армии мгновенно бы погибали от остановки сердца. Но, к счастью, это оказалось невозможным.
Немного подумав, Доктор добавил:
– Поэтому того, о чем вы говорите, просто не может быть!
Заведующий был озадачен: весь если это правда, то вся кафедральная наука и все «достижения» Шефа оказываются просто фикцией!
– А в чем же тогда дело? – спросил он, имея в виду состояние астматика.
– Возможно, дело в том, – предположил Доктор, – что в легких этого больного скопилось слишком много слизи. И если он умрет, на вскрытии это подтвердится. А вот если попытаться очистить его легкие, то реанимации не потребуется.
И в итоге предложил:
– Давайте попробуем другую схему лечения. Вам все равно на перевод в реанимацию потребуется какое-то время. И если за это время ему не станет лучше, он как раз окажется там!
Заведующий без особых раздумий дал Доктору «добро» с условием, что сам будет контролировать его действия.
– Без проблем, – обрадовался Доктор, и уже минут через десять давал указания процедурной сестре, что делать дальше с больным, который лежал под капельницей…
Он с интересом смотрел на то, как Доктор лично ввел через трубку капельницы всем известный, но совсем «не астматический» препарат. И как затем вместе с сестрой, приподняв и наклонив книзу астматика, стал энергично колотить его по спине, заставляя кашлять изо всех сил. И тут, к своему удивлению, увидел, как у кашляющего изо рта в подставленную банку стала буквально «кусками» отходить слизь. Закончилось все тем, что астматик откашлялся, перестал задыхаться и объявил, что чувствует себя значительно лучше.
– Вот повторим завтра процедуру, и станет совсем хорошо, – пообещал ему Доктор.
Именно после этого случая Заведующий решил поговорить о нем с куратором отделения для астматиков. И через пару дней новый куратор Доктора – Доцент – пригласила его к себе в кабинет для беседы.
Глава 18. Доцент
Не имея за спиной папы-профессора, дяди-академика или другого влиятельного родственника из мира медицины, трудно стать ассистентом или доцентом кафедры. В таком случае нужно много работать или быть очень необходимым лично Шефу. Вот как, например, Парторг. Пришел в институт после войны, имея памятную медаль да три месяца «боевых» действий, пока ехал на фронт, призванный уже весной сорок пятого. Но этого оказалось достаточно, чтобы и в партию приняли, и в ординатуру с аспирантурой. А там и должность ассистента подошла вместе с обязанностями Парторга кафедры. Со временем получил должность доцента. И все только потому, что при советской власти Парторг в любом учреждении или коллективе был весьма важной персоной. В том числе и на кафедре. Хотя ничего, по существу, там не делал. Лекции он читал очень редко, да два-три раза в неделю вел занятия со студентами прикрепленных к нему групп. В остальное время запирался в кабинете и тихонько дремал в свое удовольствие. А если не дремал, то вместе со Стукачом и Завучем обсуждал все кафедральные сплетни, чтобы потом донести их Шефу в наилучшем виде. И донос на «сомнительную» личность Доктора прошел к Шефу тоже с их «легкой руки»…
«А стоит ли этим Доктором персонально заниматься? Хотя сам Заведующий его очень хвалил… Но кто-то ведь должен работать? Готовить научные отчеты в Фармкомитет об испытаниях лекарственных препаратов за подписью Шефа. Да еще проводить испытания этих самых препаратов… Вести научный студенческий кружок… Заниматься докладами ординаторов последнего года обучения… Писать рецензии на монографии и диссертации – тоже, кстати, за подписью Шефа… Давать заключения на изобретения и отвечать на запросы Патентного института… Ведь не Парторг с Завучем этим занимаются, да и не профессорские дочки и сынки… А если посчитать тех, кто загружен кафедральными учебными и научными делами, и десяти пальцев будет много!»
Возможно, так размышляла Доцент кафедры, утвержденная на эту должность по представлению самого Шефа.
– Всего пятнадцать лет кафедральной каторги и вот тебе должность Доцента, – так кто-то пошутил по поводу ее назначения.
Ведь она не была чьей-то протеже и добилась своего положения в ущерб личной жизни со всеми ее удовольствиями. И в отличие от Завуча, Стукача и Парторга, она работала в отделении с раннего утра до позднего вечера, занимаясь самой важной частью кафедральной науки: редактировала научные статьи, отзывы, рецензии диссертаций и все то, на чем ставилась затем подпись самого Шефа. Ко всему этому она была человеком терпеливым, мягким и неконфликтным, руководствуясь жизненным принципом «если нужно, значит нужно». Помимо этого, она руководила на кафедре студенческим научным кружком, помогая тем, кто стремился впоследствии занять в жизни более достойное место, чем должность участкового терапевта в районной поликлинике.
Слушая рассказ Заведующего о Докторе, она вспомнила его выступление на научной пятнице и решила познакомиться с ним поближе. На следующий день Доктор сидел в кабинете у Доцента и увлеченно рассказывал ей о своей идее, позволившей избежать тяжелому больному реанимации.
– А почему вы решили применить этот препарат? – спросила она. – Ведь это антидот, и его не назначают при астме?
– Поскольку в отделении не было лекарства, эффективно растворяющего слизь, я подобрал подходящее по химическому строению средство, способное это сделать, – отвечал Доктор, – тем более что оно разрешено фармакопеей.
Доцент, скептически слушавшая рассуждения Доктора, поинтересовалась, откуда у него такие познания. И тогда тот рассказал о своей учебе в военной академии, а затем на листке бумаги понятно изобразил результат химического взаимодействия антидота со слизью.
– Да, – подумала она, – этот ординатор мог бы уже сейчас проводить исследования в научной лаборатории кафедры. Надо бы поговорить о нем с Шефом.
– Знаете что, – предложила она Доктору, – вы вполне бы могли заняться исследованиями здесь, в отделении, под моим руководством. Ну а появятся интересные результаты, сделаете доклад на аспирантской субботе.
Тут она вспомнила рассказ Заведующего о рассуждениях Доктора по поводу теории адреналовой блокады и добавила:
– Да, вот еще что. Вашу идею о том, что адренорецепторной блокады не существует, не стоит развивать, а уж тем более публично озвучивать при сотрудниках кафедры. Вся научная работа сейчас связана с этим направлением.
– Но это не моя идея, а существующий факт, – заметил Доктор.
– А где эти исследования опубликованы? – парировала Доцент.
Доктору нечего было возразить, ибо он вообще не имел права ссылаться на источники, с которых до тех пор не был снят гриф секретности.
– Так давайте проведем другое исследование по этой теме, и все станет ясно. Не стоит ведь следовать по тупиковому пути! – предложил он.
– Правильный это путь или нет, решает Шеф, – вдруг каким-то официальным тоном произнесла Доцент, – и не вам его обсуждать! Хотите заниматься научной работой, уважайте мнение Шефа!
Уходя от Доцента, Доктор вспомнил годы своей учебы в академии, когда один из известнейших на весь мир химиков, член всевозможных комитетов и международных организаций, обсуждая новую тему, всегда спрашивал своих слушателей:
«А что Вы думаете по этому вопросу?»
И если кто-нибудь из его учеников на зачете или экзамене не давал верного ответа на поставленный вопрос, он деликатно замечал:
«Вот тут вы не совсем верно понимаете проблему».
Фразы «Вы этого не знаете» не существовало в его лексиконе. Да и что удивительного: ведь он когда-то учился в Германии у самого Резерфорда! Недаром, когда в мединституте подошло время изучать химию, профессор-заведующий, узнав, у кого учился Доктор, со словами:
– Вы и так все, наверное, знаете, – поставил ему автоматом пятерку в зачетку.
Так что первые два года учебы в мединституте посещать ему пришлось только анатомию да латинский язык…
«Все уважали мои знания, – обиженно думал Доктор, – а здесь как в армии: я – начальник, ты – дурак!»
Хотя, конечно, и в академии дураков хватало. Доктору стоило бы вспомнить некоторые перлы из учебников по военно-химическому делу.
«Основные способы дезактивации – вытряхивание, выколачивание и обметание. Для обметания используют веники. Веники бывают березовые и осиновые». Помнится, хохотали все над этими учебниками как над рассказами Зощенко. А откровение из наставления, что «сахар в основном применяется для приготовления сладкого чая», вообще использовалось как дежурная шутка. Что касается веников, то Доктор умудрился еще и вопрос задать лектору – полковнику:
– А почему не применяются дубовые веники? В армии дубов не хватает?
За что и получил пять суток гауптвахты…
– Везде дубов хватает, – сделал он заключение, направляясь в отделение для астматиков, где ему предстояло работать еще целых шесть лет. Но он об этом пока и не догадывался.
Глава 19. «Малосольная» Старушка
Прошел месяц после разговора с Доцентом, но никаких предложений по поводу исследований от нее так и не последовало. А сам Доктор был слишком самолюбивым и гордым, чтобы просить о чем-то.
«Коль королю неинтересна пьеса, нет для него в ней, значит, интереса!» – так он рассуждал, вспоминая излюбленные цитаты из Шекспира. – «Значит, и мои знания для медицинской науки интереса не представляют».
А медицина, как он давно убедился за время работы в клинике, – это что-то вообще непонятное. Конечно, судить об этом Доктор мог только на примере терапевтических отделений, где диагнозы ставились чаще путем отгадывания, а не точных данных и логических рассуждений. Ведь каковы «логические» рассуждения терапевта? Если у пациента боли слева в грудной клетке, то, возможно, это – ИБС (ишемическая болезнь сердца) – «дежурный» диагноз, который и по сей день ставят всем подряд без учета и возраста, и пола. А вот если болит что-то справа, ниже ребер, то, наверное, это печень. Как будто других органов в теле и нет! И, естественно, при таком подходе выживали те, кому повезло: врач правильно угадал диагноз и не слишком перестарался с лечением…
Как-то на дежурстве Доктор принимал молодого сорокалетнего мужчину, которому в поликлинике прилепили этот сердечный диагноз и целый месяц «лечили» по очереди всем, что можно было купить в аптеке. Позже, через месяц, диагноз поменяли на «радикулит» и «неврит» и начали лечить уже физиотерапевтическими процедурами. А когда боли у несчастного стали невыносимыми, выдали направление в больницу. Врачу приемного отделения разбираться было некогда, да и времени особенно не было, и она просто переписала этот же диагноз в историю болезни. Но вот только мест в неврологическом отделении не оказалось, и его отправили в терапию, где как раз и дежурил Доктор. Пролистав историю с результатами предыдущего «лечения», он понял, что проблема не в сердце или радикулите, и приписал от себя только одну фразу: «У больного – подозрение на опухоль средостения», что, собственно, и подтвердилось после томографии в рентгеновском отделении на следующий день. Только вот поздновато оказалось! Эскулапы в поликлинике немножко перестарались с физиотерапевтическими процедурами, и опухоль дала обширные метастазы…
Потом, после химиотерапии, а затем и неизбежного в таких случаях вскрытия историю эту разбирали на клинической конференции. И когда имя Доктора прозвучало в связи с правильно установленным диагнозом, он боковым зрением заметил на себе уважительный взгляд Шефа. Но это было слабым утешением…
Так и выходило, что если диагноз в конце концов и определяли (если не при жизни, так на вскрытии), то с лечением дела обстояли куда примитивнее. Жалобы на сильные боли – врач назначает «тройчатку» – смесь анальгетиков со спазмолитиками. Не помогает тройчатка – инъекции наркотических обезболивающих. При этом большинство диагнозов – это просто многократно переписанные заключения предыдущих специалистов. Отсюда и лечение «стандартное», как в учебнике по терапии. А выживет больной или нет, никого не интересует. Наверное, поэтому расхожая фраза о том, что «медицина в данном случае бессильна», и поныне весьма популярна среди врачей. Пытаться сделать что-то нестандартное опасно: а вдруг больной умрет? Ведь если пациент умирает от бесполезных, но одобренных больничным начальством назначений, то, как говорится, «на нет и суда нет. Медицина оказалась бессильной». А когда проявишь инициативу, да еще с дорогостоящими лекарствами, вставшими больнице «в копеечку», не миновать выговора. А уж если случай летальный (смерть), даже подумать страшно, что с тобой потом сделают. Поэтому ординаторы, особенно не утруждая себя размышлениями, переписывали в истории назначения врачей приемного отделения, а те, в свою очередь, писали эти назначения, опираясь на диагнозы от участковых врачей поликлиник да скорой помощи.
Не все, конечно, но многое выглядело так, как описывал Гоголь в знаменитом «Ревизоре»: «…чем ближе к натуре, тем лучше, – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет; если выздоровеет, то и так выздоровеет». И если страдальцу не везло, то из больничного отделения через некоторое время он попадал прямиком в морг. Подобных историй, происходивших особенно часто с престарелыми пациентами, Доктор вдоволь насмотрелся в отделении для умирающих да и на дежурствах в кардиологии, которые, увы, были для него и всех ординаторов второго года обязательными…
Доктор, инженер по натуре, начавший свое образование с точных наук с их логическими законами и понятными формулировками, конечно, стремился внести в свою работу строгие логические рассуждения и доказательства. Иногда это давало результат, но, в конечном итоге, ничего принципиально не меняло. Порой ему казалось, что не он – дипломированный врач, а «ее величество» – тупая и косная Медицина – сама распоряжается судьбами больных людей, решая, кому жить, а кому умирать. Вспомнить хотя бы случай с «малосольной» Старушкой…
В первое дежурство сентября его вызвали в отделение для умирающих. Придя на вызов в одну из палат, он увидел старуху лет семидесяти, всю в отеках, которая жаловалась на «остановку сердца».
– Не слышу я его, – повторила она несколько раз, – как будто оно остановилось, и совсем не работает!
Доктор внимательно пролистал всю историю болезни и отметил, что лечение одними и теми же мочегонными и сердечными препаратами, которые назначили ей еще до госпитализации – в поликлинике, продолжается второй месяц.
– Ну а что, в больнице-то стало лучше? – спросил он у бабули.
– Да нет, – ответила она, – сердце работает все слабее, а ноги – все хуже и хуже. Так отекли, что уже тапочки одеть не могу.
Доктор задумался, еще раз пошелестел листами истории болезни, как бы оттягивая решение и пытаясь понять, что же происходит с ней на самом деле. И вдруг ему представилась не Старушка, а большой мешок из кожи, наполненный водой, внутри которого электрический насос, едва работающий от недостатка напряжения, еле-еле пытается перекачивать воду по системе труб и трубочек.
«Так это дефицит соли! – ахнул он про себя. – Из нее мочегонными с водой выкачали всю соль, сердце без натрия еле сокращается, но не останавливается благодаря сердечным препаратам!»
– А как с аппетитом? – спросил он, проверяя свою догадку, – еда больничная пригодна?
– Да нет, – ответила та, – все такое пресное, соли ведь нет. Больно уж селедочки хочется или огурчика соленого!
– Ну что могу сказать, – начал издалека Доктор, – сердце в порядке, бьется хоть и тихо, но правильно. Давление не высокое. Так что особенно беспокоиться не о чем. А селедочки или огурчик соленый я сейчас принесу.
Зашел в раздаточную отделения, открыл холодильник, и после недолгих поисков нашел большой кусок почти засохшей селедки. Принес в палату и предложил Старушке.
– Угощайтесь. Медицина разрешает!
Доктор никогда не видел, чтобы кто-то вот так, без хлеба, жадно обглодал селедку до самого хвоста. А когда та закончила свою «трапезу», спросил:
– Ну что, лучше стало?
– Да, – обрадовалась «малосольная» Старушка, – даже сердце веселее забилось…
Утром оказалось, что отеки на ногах уменьшились. Одно только было плохо: все попытки Доктора объяснить ее врачу – молоденькой девчонке-ординатору – суть проблемы оказались напрасными. Кто осмелится нарушить бессолевую диету у больной с сердечной недостаточностью? Ну а беседовать с Куратором – станет себе дороже. Только и осталось посоветовать бабуле попросить из дома огурчиков соленых да селедочки. Но пока родственники собирались, «малосольную» Старушку перевели в другое отделение – паталогоанатомическое с диагнозом «застойная сердечная недостаточность». Ее величество Медицина в очередной раз оказалась бессильной…
Глава 20. «Сильнодействующее» средство
За ежедневной рутиной работы, дежурствами и ожиданиями грядущих перемен пролетели незаметно осенние месяцы и наступил декабрь. Приближался Новый Год. Доктор особенно и не радовался тому, что прожил еще один год жизни: ведь их, оказывается, так мало! В детстве казалось, что время тянется медленно-медленно, как будто бы и вообще не движется, а стоит на месте. Но как-то незаметно, вдруг, детство это – медленное и томительное, с ожиданием чего-то необычного и замечательного в далеком будущем – закончилось вместе с окончанием суворовского училища. А дальше понеслось галопом, да так быстро, что только успевай привыкать к переменам…
Казалось, еще вчера встречал он прошедший Новый год в отделении для умирающих вместе с Медсестрой, а год пролетел, и остались одни воспоминания.
«Будто бы прочитал книгу, да и поставил на полку», – размышлял Доктор о скоротечности собственного бытия на последнем в ноябре дежурстве.
Завершающим итогом прошедшего года стал оформленный наконец, после трехмесячного ожидания развод с очередной – второй – женой. Все проблемы были решены, долги уплачены, и оставалось только прожить первый зимний месяц, чтобы с началом второго вступить в очередной Новый Год. Казалось, оставшийся месяц не предвещал никаких перемен…
Но как-то утром, в первых числах первого зимнего месяца после утренней врачебной конференции его пригласила к себе на беседу Доцент.
– Вот я и нашла для вас первое задание, – начала она разговор, как только он зашел в ее кабинет.
– Шеф после своего обхода решил провести конференцию по осложнениям лекарственной терапии. И вам поручается сделать доклад по материалам конкретных историй болезни и случаев, имевшихся в клинике. Справитесь?
– Попробую, – ответил Доктор, хотя в душе знал, что это задание он выполнит. Поработав в отделении для астматиков всего несколько месяцев, он уже заметил, что туда попадают люди не только с астмой, но и с аллергией, в том числе и на лекарства. Ведь официально это отделение именовалось «аллергологическим», поэтому в него поступали и жертвы аллергии от чрезмерного усердия поликлинических врачей. Как-то в палате Доктора тоже оказался один из таких страдальцев – с кожной сыпью. Выяснилось, что аллергическая реакция у него развилась на обычный советский аспирин, который тот принимал дней пять от простуды. Но «жертве аспирина» повезло: через пару дней после капельниц вся сыпь пропала, и его благополучно выписали домой. Вспомнив, как ужасно смотрелся человек, покрытый сыпью с ног до головы, Доктор решил не только приготовить доклад, собрав материал по всему терапевтическому корпусу, но и снять все это на цветные слайды, которые можно было бы показать на предстоящей конференции. И со следующего рабочего дня он стал приходить в клинику с фотокамерой и специальным объективом, позволяющим делать снимки с очень близкого расстояния…
Оставшиеся дни месяца – до Нового Года – Доктор ежедневно обходил все этажи терапевтического корпуса, высматривая, где только можно, покрытых корками и сыпью страдальцев. Несколько раз он оставался в клинике на ночь в надежде зафиксировать на пленку самую «свежую» аллергию. Но вскоре выяснилось, что этого делать не стоит. Внезапно покрываясь какой-нибудь пакостью, люди страшно пугались и тут же вызывали скорую помощь. Поэтому, когда их привозили в больницу, проблемы были еще не настолько демонстративны. А вот к утру или на следующий день эта самая аллергия, образно выражаясь, «расцветала» махровым цветом. Вот тогда-то и наступало самое время делать снимки! Бог ты мой! Каких только случаев не насмотрелся Доктор! В его дневнике осталось несколько снимков, отпечатанных позже со слайдов: на одних были люди, лица которых, как коркой, покрывала сплошная сыпь, на других – можно было видеть пальцы рук и ног с очагами некроза буквально черного цвета. А на некоторых – удивительные узоры из колец, пятен и овалов самой разнообразной окраски – от бледно-розовой до ярко-красной. В общем, как позже скажет сам Доктор, такие фотографии можно было показывать на фотовыставке под названием «Страсти от медицины».
К Новому году Доктор собрал достаточно «иллюстраций» и начал готовить доклад. Но сначала ему самому нужно было разобраться с огромным разнообразием всех этих кожных «узоров», и он все праздники изучал руководства по кожным и аллергическим болезням, атласы с иллюстрациями и прочую медицинскую литературу. И к середине января подготовил доклад. До намеченной Шефом конференции оставалась еще целая неделя…
Отобрав полтора десятка самых выразительных слайдов, Доктор всю оставшуюся неделю писал доклад о проделанной работе и выводах по ней. Зная, что Шеф ценит различного рода статистические выкладки, Доктор представил подробную статистику: общее количество аллергических осложнений на лекарства, распределение их по полу, возрасту и даже по профессии страдальцев. Не забыл он упомянуть статистику и по срокам лечения. Сделав упор на разнообразие патологических проявлений, он ни одним словом не упомянул в отчете, на какие лекарственные препараты чаще всего развивались аллергические реакции. Он решил обнародовать это только на конференции, посчитав, что его выводы могут стать сенсацией местного масштаба. Отпечатав доклад на пишущей машинке, он отдал его Доценту на проверку. Та одобрила проделанную работу, а когда посмотрела слайды, то осталась очень довольной.
– Думаю, Шефу это понравится, и он одобрит доклад, – подвела она итог проделанной работе. – Давайте, готовьтесь к выступлению.
И через два дня Доктор должен был выступить со своим докладом на клинической конференции в присутствии всех сотрудников кафедры и лично Шефа, который и должен был, как считал Доктор, оценить его первое медицинское исследование…
В назначенный день и час, стоя за трибуной конференц-зала, он начал свой доклад, выучив его за оставшиеся дни наизусть. Рядом на столике располагался автоматический слайд-проектор с дистанционным управлением, который по команде с пульта по ходу выступления демонстрировал нужные слайды. Как сказали бы сейчас, он подготовил настоящую мультимедийную презентацию, которая проходила при полной тишине зала. Еще бы! Ведь в те нищие годы цветные слайды были редкостью. Даже самые продвинутые докладчики иллюстрировали свои диссертации на Ученом совете простыми черно-белыми слайдами, которые по очереди вставляли в обычные механические проекторы советского производства. И Доктору, чтобы заполучить всего на три дня слайд-проектор «Кодак» последней модели, пришлось отдать свою ординаторскую «зарплату» Директору комиссионки, у которой собирался «фотоклуб». Да еще и с обязательством, что если с этим аппаратом что-нибудь случится, выплатить его полную стоимость (которая, кстати, превышала профессорскую зарплату!). Но, как оказалось, обещание того стоило. В зале стояла полная тишина. Доктору даже показалось, что все присутствующие не слушают его выступление, а просто зачарованно смотрят на экран, где как по волшебству появляются доселе невиданные ими необычные цветные картинки. Но это только показалось, потому что с последними словами выступления – «спасибо за внимание» – раздались одобрительные возгласы, а затем посыпались вопросы. Ну, а теперь уже можно рассказать о той самой сенсации, которую Доктор скрывал до последнего момента, не сообщив о ней даже Доценту. А сенсация эта заключалась в том, что девяносто процентов аллергических лекарственных осложнений вызвал известный противомикробный препарат, назначаемый в то время чуть ли не поголовно от всех «простуд» участковыми врачами в поликлиниках. Автор не намерен, конечно, упоминать его торгового названия, ибо, во-первых, это не так уж и важно, а во-вторых, вдруг «накатит» на него производитель с судебным иском. Ведь это «сильнодействующее» средство выпускается до сих пор, но, к счастью, теперь назначается намного реже. А важно то, что Доктор, еще в прошлом веке, не будучи иммунологом, да и по правде говоря, не зная этой самой науки – иммунологии – сделал важный вывод о том, что навредить человеку могут не только сами микробы, но и попытки их уничтожить. А доказательством этого служили «ужасно» красивые слайды, снятые в терапевтических отделениях. Ну, а чтобы читатель не сомневался в этом, посмотрев интересные случаи из медицинской практики, автор, с разрешения Доктора, может быть выложит на своем интернет-сайте несколько иллюстраций действия этого «спасительного» средства.
Шеф не стал задавать Доктору вопросов, а только в своей надуто-важной манере рассказал о необычном случае аллергической сыпи «из собственной практики», закатывая при этом глаза в потолок с намеком на высокое положение своих «клиентов», как будто сообщал всем присутствующим страшную государственную тайну. На этом, собственно, обсуждение и закончилось. Правда несколько любопытных аспирантов подошли к Доктору, чтобы разглядеть слайд-проектор – это чудо американской техники. Ведь им скоро предстояла защита диссертаций.
Глава 21. Испытание
После своего выступления Доктор стал в клинике Шефа известной личностью. Аспиранты, которым в ближайшее время предстояла защита, советовались с ним, как лучше сделать слайды и где их можно заказать, или где можно найти хороший проектор для защиты. Доктор в совете никому не отказывал, а тем, кто просил, делал цветные диапозитивы с иллюстрациями для их работ. Ну, а особым уважением он стал пользоваться у Заведующего, который готовился к защите. Доктор лично изготовил для него цветные слайды, и апробация диссертации у того прошла успешно. К тому же Шеф отдельно похвалил понятные, красивые графики и диаграммы. Но это было слабым утешением для Доктора, который все еще огорчался тем, что уважение он заслужил не за свой доклад по аллергии, а за иллюстрации к нему.
«Это все равно, что оценить обложку, не читая книги», – думал он огорченно, если разговор опять заходил о его слайдах.
Но все равно было приятно, что сама Доцент попросила для учебных целей сделать копии его снимков по «аллергическому» докладу. Копии не пришлось делать, потому что Доктор всегда снимал дубли: он просто подарил ей вторые экземпляры, не подозревая тогда, сколько огорчений это принесет ему в будущем…
Все-таки больше всего расстроило Доктора то, что сам Шеф никак не высказался по существу его выступления. Правда, теперь он стал не только замечать Доктора, но даже здороваться с ним. Этому способствовало и то, что и Заведующий, и Доцент в приватных беседах хорошо отозвались о нем как об инициативном, думающем и грамотном враче. А Шеф, слушая их отзывы, не исключал, что Куратор, Стукач и Завуч могли переусердствовать в своих обвинениях в отношении этого ординатора. Однако он был во всем осторожен, предпочитая не делать поспешных выводов, и полагал, что время все расставит по своим местам. И вот тут-то, во время разговора с Доцентом, ему пришла в голову мысль дать Доктору новое поручение: подготовить слайды и фотографии к симпозиуму, на котором ему самому предстояло выступить через полтора месяца.
Совместный симпозиум с немецкой фармацевтической компанией планировался для обсуждения итогов испытаний в советских клиниках нового лекарственного препарата. А ведущим учреждением в этих испытаниях была назначена клиника Шефа.
«По всем срокам, – рассуждал Шеф, – апробация уже закончена, а вот доклад и материалы к нему сейчас готовит Доцент. Вот к ней и нужно подключить этого фотографа-энтузиаста. По крайней мере, слайды будут не хуже, чем у фирмачей».
Это задание для Доктора и передал Доценту Шеф во время их последней беседы…
Доцент была в ужасе. Еще год назад, получив этот препарат на испытания, она, как обычно, раздала упаковки лекарства врачам-ординаторам. А они после этого должны были выдавать его своим больным, документируя назначение, результат и побочные действия в историях болезни. Кроме этого, каждый испытуемый, закончив принимать лекарство, должен был заполнить анкету с многочисленными ответами на вопросы по отношению к новому средству. И только после этого Доцент должна была готовить доклад в Фармкомитет и на симпозиум. Она помнила все: и про анкеты, и про истории болезни, и про Фармкомитет. Только вот не заметила, как быстро пролетело время, и что до этого самого симпозиума осталось чуть больше месяца. А ведь для научного мероприятия нужны достоверные результаты анализов, тестов и обследований всех участников до и после лечения. Да и методики не должны вызывать сомнений, иначе этим данным никто не поверит.
«Что теперь делать? Где брать результаты испытаний?» – спрашивала себя она.
Подошла к сейфу, где хранились препараты, предназначенные для апробации, открыла его и увидела, что от всей партии осталось два десятка упаковок. Затем после недолгих размышлений вызвала к себе Доктора…
– Шеф очень доволен твоим докладом (после успешного выступления она стала обращаться к Доктору на «ты») и особенно слайдами, – тут Доктор поморщился.
– Он поручил нам провести предварительные испытания нового препарата, а затем сделать доклад к совместной международной конференции. Выступать с докладом будет сам Шеф, а мы в опубликованных материалах будем указаны как его соавторы. Так что, если все пройдет успешно, месяца через три у тебя будет первая научная публикация по материалам международного симпозиума. На всю эту работу нас есть месяц и две недели на подготовку доклада. Успеем?
– Успеем, – обрадовался Доктор…
Конечно, предложение Доцента казалось Доктору заманчивым. Вот только как быстро провести это исследование?
– И препарата немного, и времени всего тридцать дней, – думал он. – Может, к Заведующему стоит обратиться?
Он отправился к тому в кабинет (к счастью, Заведующий был на месте) и рассказал ему о предложении Доцента, добавив к этому, что «наконец-то появился шанс заняться научными исследованиями».
– Ну что могу предложить? – ответил тот. – Вот все, что у меня есть.
Тут он махнул рукой в сторону двух приборов для исследования дыхательной системы и добавил:
– Могу научить, как ими пользоваться, а вот как организовать исследование, решайте сами.
Доктор поблагодарил его, попросив обучить всему как можно быстрее, и они договорились начать работу на следующий день. А до следующего дня Доктору нужно было придумать, что конкретно исследовать в такой ситуации. Ведь препарата осталось всего несколько упаковок. А для солидности нужно набрать хотя бы тридцать (а может, и пятьдесят!) больных-астматиков. Но тогда каждому не хватит даже по одному баллончику. И тут ему пришла в голову мысль: не ждать результатов лечения, тем более что препарата, как и времени, было мало. А изучить, как изменяются параметры дыхательной системы после приема одной, двух, трех, а, может, и четырех доз этого аэрозоля, да еще через разные промежутки времени.
«Так можно будет не то что тридцать, а сто человек обследовать, – подумал он, – и половины баллончиков должно хватить!»
На следующий день он уже осваивал новую для него медицинскую технику – анализатор выдыхаемого воздуха и компьютерный аппарат для исследования функции дыхания.
Тут автор должен извиниться перед врачами (если таковыми окажутся некоторые читатели) за совсем уж простое изложение медицинских проблем и терминов. Но что ему остается делать, если хочется написать так, чтобы обывателю было проще понять, о чем идет речь. Конечно, эта книга – не трактат об астме. Но, с другой стороны, это история Доктора, попавшего в клинику, где этой самой астмой «кормилась» вся кафедральная команда Шефа…
Доктор быстро обучился функциональным исследованиям, что было немудрено: все эти приборы были автоматическими, а управляли ими компьютерные программы, что в те годы было достаточно редким явлением. Помнится, как в обычных советских больницах стояли большущие агрегаты, наполненные водой (как самогонные аппараты), с помощью которых измерялся объем легких. Или какие-то примитивные трубки с манометрами, в которые больному нужно было быстро выдохнуть, а врачу так же быстро увидеть, на сколько делений отклоняется стрелка. Не заметил, повторяй все снова: ведь стрелка эта не фиксировалась, а «прыгала» в разные стороны. И оттого в те нищие годы любая больница становилась передовой, заполучив вместо подобных «приборов» продвинутую компьютерную технику. Вот почему по сравнению с другими клиника Шефа считалась передовой и одной из лучших по оснащению….
Правда, компьютеров можно купить сколько угодно. Но если идей в голове не хватает, то и они не помогут. Так и в медицине нашей: идеи в дефиците и, как следствие, в том же дефиците и открытия. А за примерами не нужно далеко ходить: ведь последнюю Нобелевскую премию по медицине из русских ученых получил академик Павлов со своими знаменитыми собачками и, надо заметить, безо всяких компьютеров! А ведь было это сто лет назад!
А сейчас, если посмотреть? Везде стоят компьютеры, а в медицине – полный застой. Но вернемся к нашему рассказу о Докторе…
Через месяц Доктор завершил все исследования, набрав результатов от пяти десятков астматиков. Делать все приходилось с утра, пока больные не приняли других лекарств и не ушли из своих палат на какие-нибудь процедуры и обследования. Затем два-три часа на обработку множества цифр, а уж потом – поход в палаты к своим больным. Ведь от работы в отделении Доктора никто не освободил, поэтому-то он возвращался домой поздно вечером. В общем, все это напоминало добровольную работу в две смены. Про выезды на съемки с Напарником пришлось временно забыть, и тот, конечно, был очень недоволен Доктором. К счастью, долгов уже не было никаких, да и денег оставалось, как минимум, на два-три года безбедной жизни.
«Пришло то самое время, – думал Доктор, – когда придется пожертвовать бизнесом навсегда, чтобы серьезно заниматься наукой. Но настоящий ученый – это тот, кто сам готов платить, чтобы заниматься исследованиями!»
Эта мысль посетила его давно, и вот теперь, как казалось Доктору, она стала реальностью…
Доцент осталась довольна Доктором: тот не только предложил идею быстрого исследования, но и завершил его в срок, обработал все результаты и написал отчет. Осталось только подготовить доклад для публикации и выступления Шефа.
– А Заведующего тоже нужно будет включить в авторский коллектив, – объявила она Доктору, – ведь это именно он обучил тебя работе со своей аппаратурой…
И вот час настал: в самом вместительном актовом зале одного из московских НИИ собрались все врачи и ученые, участвовавшие в испытаниях. В программе доклад Шефа стоял последним: это было само собой разумеющимся, ибо именно он подводил итог всем испытаниям. Мероприятие было длинным и скучным: выступавшие, как обычно, выходили на трибуну и нудно бубнили, читая с листа свои доклады. И в зале, как в театре, можно было слышать не только голос докладчика, но и шорох перелистываемых программ и проспектов, шепот и кашель присутствующих людей. А вот когда вышел Шеф и без единой бумажки, как артист в театре, начал выступать, все затихли. Громко и уверенно, с вопросительными и утвердительными интонациями, многозначительными паузами и покровительственной улыбкой (предназначенной для всех присутствующих) Шеф буквально «околдовал» (если бы он был артистом, то я бы сказал «очаровал») всех, кто его слушал. Доктор с волнением ждал момента, когда Шеф перейдет к результатам проведенных испытаний и, может быть (чем черт не шутит?), мимоходом скажет и об его – Доктора – участии? Но этого не произошло. Докладчик начисто пропустил все, что касалось фактических результатов, лишь упомянув о них одним-двумя словами, и, небрежно ткнув указкой в очередной слайд на экране (оказалось, Доктор зря так старался), заметил, что все представленное еще раз подтверждает теорию адреналовой блокады в бронхах астматиков. А потом еще минут десять развивал эту мысль. Зал был в восторге, и, как говорили в годы застоя, «разразился бурными аплодисментами». После окончания мероприятия Доцент подошла к Доктору и, увидев его разочарованное лицо, сказала:
– Шеф никогда не читает докладов, он их просто просматривает, а свое выступление планирует, как считает нужным. Это его право, но все равно наш доклад будет опубликован полностью в сборнике научных материалов.
Доктор улыбнулся и просто ответил:
– Спасибо.
Но что-то в словах Доцента ему не понравилось…
А через месяц на кафедру прислали несколько экземпляров сборника с текстами всех докладов симпозиума. Только Доцент почему-то не сказала ему об этом, и книжку в блестящей цветной обложке тот увидел в руках у Заведующего, который демонстрировал «кафедральный» доклад одному из аспирантов. Заметив Доктора, Заведующий с улыбкой протянул ему сборник со словами:
– А вот и доклад Шефа по препарату. Экземпляр от Шефа персонально для вас.
Доктор заглянул на указанную в оглавлении страницу: первым автором доклада, как и полагалось, был Шеф. Затем перечислялись Доцент и Заведующий. После них Доктор увидел других соавторов – из отделения функциональной диагностики, за которым числилась аппаратура Заведующего: врача, работавшего там же, и одного из научных сотрудников кафедры. И только фамилии Доктора не было в «коллективе» авторов этого доклада. А изучив внимательно опубликованную в сборнике статью, Доктор с удивлением обнаружил, что весь текст переписан из его отчета по испытаниям.
«Только вот настоящего автора забыли указать, граждане-ученые», – подумал он с обидой, тем не менее интуитивно чувствуя, что не стоит по этому поводу ни с кем выяснять отношений.
Да, как оказалось, этого и не потребовалось: несколько дней спустя Доцент, пригласив его к себе, объявила, что Шеф доволен проведенными испытаниями и участием в них Доктора.
– Правда, он сказал, – добавила она как бы, между прочим, – что тебе еще рановато публиковаться на международном уровне. Да еще в соавторстве с известными учеными.
«Наверное, это она Шефа имеет в виду, – про себя съязвил Доктор, – какой он ученый мне уже Отступник обрисовал».
Но вслух ничего такого, конечно же, не ответил, а вместо этого улыбнулся ей с виноватым видом, мысленно добавив:
«Да уж, конечно! Куда нам со свиным рылом, да в калашный ряд!»
Доцент восприняла его улыбку как благодарность за то, что ему позволили принять участие в такой важной кафедральной работе и, показав жестом, что он свободен, известила Доктора о назначенном на следующий день общем собрании кафедры. Потом, подумав, добавила:
– Явка всех ординаторов строго обязательна!
О собрании Доктор не знал, как не узнал и о том, что его участие в испытаниях препарата оказалось испытанием для него самого. Но, к счастью, испытание это он выдержал.
Глава 22. Расправа
Общие собрания кафедры… Обычно они происходили за закрытыми дверями конференц-зала в присутствии преподавателей и научных сотрудников. Исключение составляли «аспирантские субботы» Шефа, куда могли прийти все желающие.
«Что же это за собрание такое, если собирают всех, да еще строго предупреждают о присутствии?» – озадаченно думал Доктор, направляясь к конференц-залу, у дверей которого обычно вывешивались объявления обо всех предстоящих мероприятиях.
И в этот раз в простенке между приемной Секретаря и входом в конференц-зал висело большое, в четверть ватманского листа объявление о предстоящем «собрании трудового коллектива кафедры по обсуждению персонального дела»… Далее следовала фамилия Отступника.
– Вот уже и дело завели, осталось обвинение предъявить, да приговор вынести, – услышал Доктор вскользь брошенную фразу у себя за спиной.
Но когда обернулся на голос, заметил лишь закрывающуюся с тихим стуком дверь в комнату Секретаря. Заглянуть туда, за дверь, он не решился…
Утром следующего дня в отделениях терапевтического корпуса все кураторы, ответственные за ординаторов, были заняты только одним делом: оповещали персонально каждого, что в половине третьего дня всем следует явиться в конференц-зал на «общее собрание трудового коллектива». И поскольку эта директива исходила лично от Шефа, в назначенное время и в назначенном месте ординаторы первого и второго года собрались под присмотром своих кураторов. На первых двух рядах расположились преподаватели и научные сотрудники кафедры. А Доктор сидел в зале на предпоследнем ряду, незаметно (по крайней мере, как ему казалось) устроившись в самом углу. За двумя столами напротив «зрителей», (как народные заседатели! – подумал Доктор) сидели Завуч и Парторг. Рядом с ними расположился Стукач. Собравшиеся в зале тихо переговаривались между собой, ожидая появления Шефа. Однако первым появился не он, а Отступник собственной персоной, в белой рубашке с галстуком и аккуратно отглаженном белом халате, как и положено ассистенту кафедры терапии. Войдя в зал, он спокойно осмотрелся и, выбрав незанятую половину третьего ряда, уселся в первое от прохода кресло. Наверное, он сел так не специально, но эта половина ряда с единственным занятым местом стала выглядеть как скамья подсудимых. И буквально через минуту (словно выждав паузу) в зал вошел Шеф. Все встали. «Суд» начался…
И начался он с выступления Шефа, который объявил, что у Отступника подошел к концу срок пребывания в должности ассистента кафедры. Но в связи с тем, что тот подал документы для избрания на новый срок, он решил посоветоваться с коллективом.
– Я как руководитель кафедры против его кандидатуры. Но пусть будет так, как решит коллектив, – с пафосом Понтия Пилата объявил Шеф.
– Начнем с сотрудников кафедры. Прошу высказываться!
«Ну, вот и все, – мелькнуло в голове у Доктора, – сейчас его и распнут!»
После этого от лица «трудового коллектива» выступили Завуч и Парторг, обязанные по своему положению откликаться первыми на все инициативы Шефа. Правда, ничего внятного, кроме стандартных формулировок советского периода о моральной неустойчивости, политической незрелости и недостойном отношении Отступника к «трудовому коллективу», никто из присутствующих так и не услышал. А на дежурную фразу Парторга о том, что «он полностью разделяет и поддерживает мнение заведующего кафедрой», в рядах аспирантов, как обычно, послышались перешептывание и нескрываемый смех. И даже на лице Отступника, хмурого до сих пор, появилась слабая улыбка.
«Конечно, что им – аспирантам – папиным любимцам, бояться старого беззубого Парторга-лакея! Ведь каждому уже приготовлено «тепленькое» местечко в НИИ или ведущих клиниках Москвы. И для них защита диссертации (с последующим трудоустройством) давно уже запланирована в самом Министерстве здравоохранения. Поэтому-то и не будут они выступать в роли обличителя Отступника, повинного только в том, что не захотел лишний раз прислужить Шефу. Но и защищать его не будут, ибо в любом советском коллективе публичное обличение и наказание «недостойных» – обычное дело. Ну, а кафедра – это уж точно образцовый пример советского коллектива», – размышлял Доктор, сидя в своем углу. – «И ждут они лишь одного – когда нужно поднять руки, чтобы единодушно проголосовать. Кто захочет попасть в немилость к Шефу? А голосов хватит: вон, сколько ординаторов собрали! Правда, сказать-то им нечего. Ведь Отступника они до сегодняшнего дня не знали, и будут ли они голосовать против него? Не будут, точно».
Но Шеф, сидящий в президиуме «суда», рассчитывал на другое развитие событий. Слушая смешки и перешептывания в зале, он-то знал, что не зря «пригрел» на своей кафедре нескольких сотрудников «из народа». И в приватной беседе с ними, еще до того, как назначить это собрание, объяснил, кому из них выступить первым, а кому потом «поддержать выступление коллег по кафедре». Ну, а назначенные для выступления ораторы, сидя в зале, напряженно ждали момента, когда Шеф подаст им сигнал. Так уж было заведено.
И, по-видимому, этот момент настал, ибо в воздухе повисла неловкая пауза: ведь после Завуча и Парторга никто не торопился высказываться. Все сидели, молчали и ждали, что же будет дальше. Но Шеф, имевший, как принято говорить, «домашнюю заготовку», снова взял инициативу в свои руки.
– Давайте послушаем тех, кто вместе с нашим бывшим сотрудником (он особенно подчеркнул «бывшим», хотя Отступника еще никто не уволил с его должности) учился в ординатуре и аспирантуре. А затем тоже был выбран по конкурсу на преподавательскую работу. Они, как говорят, вместе пуд соли съели.
И, как бы невзначай, добавил:
– У них ведь тоже конкурс на следующий срок подходит…
– Что нам скажет по этому вопросу Ассистент? – обратился для начала Шеф к молодой преподавательнице кафедры, работавшей вместе с Доцентом в отделении для астматиков.
Та встала и вдруг заученно, как на уроке, стала говорить, что Отступник всегда отличался эгоизмом, корыстью и вообще был в их аспирантском коллективе плохим товарищем.
– Я как-то его попросила подменить меня на дежурстве, – вспомнила она вдруг возмущенно, – а он объявил мне, что ничего не будет с этого иметь, и отказался!
Тут она почему-то покраснела, посмотрела в сторону «подсудимого» и, увидев в свой адрес какую-то брезгливую гримасу Отступника, поспешно села на свое место.
– В общем, нехорошо поступил, – подвел итог ее выступления Шеф и спросил:
– Кто еще желает высказаться?
Тут всех прорвало, и Доктор увидел в первых рядах лес поднятых рук, даже в кучке аспирантов, подсмеивавшихся над выступлением Парторга. Каждый торопился показать свою лояльность Шефу и рассказать о «подсудимом» что-нибудь еще. Сколько же всего припомнили Отступнику! И как он с кем-то не поздоровался. И как не присутствовал на чьем-то докладе, хотя и был в это время на работе. И как нагрубил санитарке (которую, по правде говоря, пытался угомонить, когда она с ведром и тряпкой рвалась в больничную палату, где он со студентами осматривал пациентку) … И так далее, и тому подобное, и прочее, прочее, прочее…
А Стукач, сидевший рядом с Парторгом и Завучем, не отрывая головы от стола, торопливо записывал все на бумагу.
«Протокол ведет, сволочь! – понял Доктор, с недоумением слушая весь этот бред. – Я ведь так же мог бы отказаться и от чужого дежурства, и от чужого доклада, и санитарку турнуть из палаты, и с тем же Стукачом не очень любезно поздороваться. Да и с уродом этим, что меня на Новый Год дежурить записал, мог бы разобраться. Ну и что из этого? Лебезить что ли перед всеми!»
Тут он вспомнил суворовское училище, где правоту свою принято было доказывать в кулачном бою, один на один с обидчиком, нередко в присутствии всего коллектива. И никогда не было такого, чтобы все уподоблялись своре собак, пытавшихся загрызть добычу по команде «фас»…
Пока Доктор, задумавшись о прошлом, сидел и вспоминал, сколько раз ему самому доводилось один на один доказывать свою правоту, выступления в зале продолжались. Но вот утих последний «возмущенный» голос, и Шеф встал.
– Давайте послушаем самого претендента на конкурсную должность, – предложил он залу, как бы давая возможность Отступнику возразить что-нибудь на выдвинутые против него обвинения «трудового коллектива».
Но тот встал, не спросив разрешения, и, не проронив ни слова, вышел из конференц-зала, как говорят в таких случаях, с высоко поднятой головой.
– Вот видите, как этот неблагодарный человек реагирует на справедливую критику коллектива, – прокомментировал Шеф, – я лично думаю, что таким на кафедре не место. Но пусть проголосует коллектив! Кто за то, чтобы не допускать его к конкурсу на должность ассистента кафедры?
Руки присутствующих в зале стали подниматься одна за другой. Доктор и не ожидал, что кто-нибудь из кафедральных сотрудников не поднимет руки. Кому захочется попасть в немилость к Шефу? Но вот то, что вдруг стали подниматься руки ординаторов, «мобилизованных» для количества на это собрание, изумило его до глубины души.
«Как можно решать судьбу человека, если ты его совсем не знаешь и никогда с ним дела не имел?» – думал Доктор и вдруг увидел направленные на него в упор глаза Шефа.
Он окинул взглядом зал, увидел лес поднятых рук и медленно поднял свою. А когда Шеф отвернул голову, он, немного подогнув пальцы, приложил руку к виску, как будто у него болела голова. И продолжал сидеть так, пока Стукач подсчитывал голоса. Как сказал бы классик, все смешалось в голове у Доктора. Он вспомнил сразу и отношение к нему Шефа после доноса Стукача, и разговор с Отступником, и свой доклад по испытанию препарата, и неприязнь Завуча. И вдруг, непонятно отчего, пришла в голову неожиданная мысль:
«А ведь следующим могу стать я!»
Но тут, как из небытия, снова прозвучал голос Шефа:
– Кто проголосовал против?
Доктор поднял голову и увидел поднятую выше всех одну единственную руку.
– Один голос против, – подвел итог почему-то не Шеф, а Стукач, занося это в протокол.
И к великому изумлению Доктора оказалось, что голос этот принадлежал молоденькой девчонке из числа ординаторов первого года обучения. Ему никогда так не было стыдно за себя. Но он и не подозревал, как чувствовала себя Ассистент, которой Шеф накануне «посоветовал» выступить против Отступника…
И уже после собрания, когда Доктор выходил из конференц-зала, то снова услышал голос Шефа:
– А вы зайдите ко мне в кабинет!
Доктор оглянулся на голос и увидел, что Шеф обращается к Ассистенту, стоящей рядом с ним с виноватым видом.
Глава 23. Ассистент
По пути в кабинет Шефа Ассистент выглядела спокойной, только губы у нее слегка подрагивали, выдавая ее состояние. Но, оказавшись в «камере пыток» (так она давно уже окрестила отделанный дубом кабинет), не сдержалась, и слезы полились из глаз ручьями.
– Что вы мне истерики тут закатываете? – язвительно прошипел Шеф. – Желаете, чтобы вся кафедра была в курсе! Это я должен выговор вам сделать за такое жалкое выступление! Хорошо, что хоть коллектив все понял и принял правильное решение…
Ассистент виновато молчала, пытаясь унять всхлипывания, а слезы все продолжали литься ручьями из глаз. И плакала она не из-за того, что ей в очередной раз устраивают разнос, а из-за непорядочности (это если мягко выразиться!) Шефа, навязавшего ей роль «возмущенного члена трудового коллектива». К слову сказать, все ее визиты в кабинет Шефа всегда заканчивались одинаково: она уходила в слезах. Ведь тот в совершенстве владел мастерством доводить людей до «нужной кондиции». И к каждому имел отдельный подход, играя на их слабых местах! Одного вдруг перестает замечать: ну не видит и все! Как будто сквозь воздух смотрит. Другому на аспирантской субботе устроит разбор и так представит его почти готовую работу, что впору или все сначала начинать, или удавиться от тоски. Третьему в приватной беседе посоветует поискать другое место работы, прекрасно понимая, что тот без его рекомендации найдет в лучшем случае только должность в районной поликлинике.
Так и Ассистент больше всего боялась увольнения, зная, что преподавательское место в институте ей уж точно никто не предложит. А она любила свою работу, мечтала о ней со времен последнего курса института. В субординатуре занятия в ее группе вела одна из лучших ассистентов кафедры терапии (отмечу попутно, что она вела занятия и у Доктора), которая научила ее всему тому, о чем не пишут в учебниках. Тому, что называют врачебным искусством. И уже тогда она решила, что будет так же учить будущих врачей. Может быть, именно за это стремление – нести знания – еще в ординатуре и заметил ее Шеф. И хотя он только что сменил на посту прежнего заведующего кафедрой (после его смерти), но уже начал присматривать себе молодых, перспективных, а самое главное – новых сотрудников.
Уж больно ему не хотелось оставлять тех, кто знал всю его подноготную со времени первого появления на кафедре, ставшей теперь его вотчиной. И особенно не хотелось видеть ему своих же однокашников или, что еще хуже, – «старших товарищей», бывших над ним и привыкших в своем кругу звать его просто по имени, не испытывая, как ему казалось, ни уважения, ни трепета к его персоне. Правда, сделать это было трудновато: а куда прикажешь девать Парторга и Завуча? Ведь в институте таких «общественников» пруд пруди. А вот людей ответственных и умных, готовых работать с утра до вечера только потому, что им нравится их работа, а не зарплата, найти трудно! Управлять ими не сложнее, чем бездельниками: раз любят свою работу, будут за нее держаться, чтобы не потерять. А преданность людей своей работе на кафедре Шеф ценил, хотя и не приравнивал к преданности себе лично. Поэтому особенно не стеснялся в выражениях, когда человек не оправдывал «оказанного ему высокого доверия».
К тому же он здраво полагал, что не стоит брать к себе на кафедру только одних блатных. Ведь совсем непросто «управлять» теми, за чьей спиной стоят высокопоставленные родственники или представители медицинских династий, а по существу – кланов, оккупировавших целые разделы медицинской науки. А кланов таких в стране достаточно. Читатель может в этом сам убедиться, просмотрев в реферативном журнале фамилии авторов научных статей с интервалом так лет в десять-пятнадцать. И сразу станет ясно, чей сыночек или дочка «семейную» кафедру унаследовал. А вот Ассистенту наследовать было нечего. И хотя родом она была из интеллигентов, как говорят, до седьмого колена, ни к одной династии в медицине не принадлежала. Может, поэтому и оказалась необходимой Шефу, который, найдя в ней «слабое звено», управлял ею, как хотел…
Сама Ассистент безропотно воспринимала все выговоры Шефа и будучи порядочным и интеллигентным человеком, никогда и никому о них не рассказывала. Правда, многие, видевшие ее выходящей из кабинета Шефа в слезах, посмеивались над ней, считая ее просто «истеричкой». Но это было не так. Слезы для нее были способом похоронить в душе очередную несправедливость, чтобы потом никому о ней (об этой несправедливости) не рассказывать. Поэтому-то она никогда и ни на что не жаловалась. Хотя, без сомнения, у молодой женщины, имевшей семью и ребенка, было немало проблем. Ежемесячные ночные дежурства в приемном отделении, занятия со студентами, бесконечные поручения Шефа, из-за которых она засиживалась в клинике допоздна – ничто не могло поколебать ее спокойного и доброжелательного отношения ко всем окружающим. И единственное, что ее задевало и ранило душу, была несправедливость по отношению к другим людям. И если она могла с ней бороться, то боролась, а если не могла (как в случае с Отступником), то просто молча ее переживала. Но никакие наказания Шефа не могли поколебать твердых моральных устоев этой мягкой на вид женщины…
В конце рабочего дня, встретив ее в отделении для астматиков, Доктор заметил, в каком состоянии она возвратилась от Шефа. Но поговорить с ней он так и не решился, хотя (что скрывать!) ему было очень любопытно узнать, каким это способом Шеф стравливает друг с другом вполне порядочных людей, заставляя их идти против своей совести. А то, что она выступила «по рекомендации» Шефа, заметил не только он. Но Доктор не стал этого делать, надеясь, что она как-нибудь ему сама об этом расскажет. Он сделал вид, что не заметил ее расстроенного лица и просто попрощался.
Ах, если бы он знал, что ему когда-то самому придется предстать перед собранием «трудового коллектива», а она будет на этом собрании выступать, то, наверное, он бы с ней обязательно в этот день поговорил. Но на следующий день Ассистент выглядела уже вполне спокойной. А об Отступнике и прошедшем собрании все, кто на нем присутствовал, быстро забыли. Ведь он вскоре просто исчез из клиники, не доработав на кафедре даже несколько оставшихся месяцев. А самого Доктора ожидало очередное задание от Доцента.
Глава 24. Отвратительное зрелище
Когда Доктору что-то уж очень не нравилось, то свое отношение он выражал весьма оригинальным способом. Состроив на лице брезгливую гримасу, он с таким же чувством произносил: «Отвратительное зрелище!»
Это была фраза из его любимого армейского анекдота. А вслед за этим он заразительно смеялся. И слушатели – знакомые Доктора, которым он уже анекдот рассказал, – смеялись вместе с ним. Ну, а тем, кто не слышал анекдота и не понимал, о чем идет речь, он всегда потом его рассказывал. Так что большинство людей, знавших Доктора, услышав эту фразу, понимали, отчего тот веселится. Ну, а чтобы поняли читатели, расскажу этот анекдот и я. Итак, представьте себе…
Приходит вечером со службы домой новоиспеченный лейтенант – командир взвода. И с порога, даже не поцеловав свою молодую жену, начинает ей восторженно рассказывать.
– Ты знаешь, сегодня у нас в роте была лекция про Америку. И товарищ замполит нам на ней столько всего рассказал! И про их армию, и про их жизнь, и даже про этот… как его? Стриптиз!
– Подумаешь, рассказал, – ревниво парирует жена, – я тебе сейчас его покажу…
Вспрыгивает на стол, срывает с себя всю одежду и давай изгибаться, крутиться и выставлять напоказ все, что можно. Минут через пять останавливается и спрашивает мужа:
– Ну и как тебе… стриптиз?
Посмотрел лейтенант на нее брезгливо и грустно так отвечает:
– Правильно говорил товарищ замполит… Отвратительное зрелище!
И если Доктор о чем-то говорил так, значит, это выглядело действительно отвратительным. Вот так мысленно он и выразился, увидев мутную и заляпанную стеклянную баночку объемом двести пятьдесят граммов (от тогдашнего советского майонеза), наполовину заполненную гнойными желто-зелеными соплями. А банку ту крутил перед самым его носом переведенный в палату дед, история болезни которого «кишела» всеми существующими медицинскими диагнозами: от астмы, пневмосклероза и эмфиземы до известной уже читателю ИБС, сердечной, дыхательной и прочей недостаточности. В довершение ко всему он сам был желтовато-лимонного цвета из-за подхваченного с капельницей вирусного гепатита, который, правда, уже сходил на нет.
– Вот, Доктор, посмотрите на мою мокроту, если интересуетесь, – бубнил он, пытаясь протянуть ему дрожащей от немощи рукой эту злополучную банку.
– Нет, пока не интересуюсь, – брезгливо отшатнулся Доктор и от руки, и от банки, от которой даже на расстоянии несло тухловато-сладковатым гноем.
– Покажете, когда в клинике новое исследование начнется. А сейчас оно только планируется…
Поняв, что банка для Доктора интереса не представляет, дед убрал ее обратно – в тумбочку рядом с кроватью.
– А вы что, все свои банки так храните? – обратился Доктор к остальным трем обитателям палаты и увидел, как те стали доставать такие же из нижних ящиков.
– Нет, нет, уберите пока! – отказался он от предлагаемых для обозрения таких же вонючих и мутных сосудов.
«Надо же, они эту дрянь, по-видимому, дня по два отплевывают в банки, да так и держат, пока «посуда» не заполнится. А я хожу тут на обходы и все это вдыхаю! Не хватало еще инфекции какой-нибудь для полного счастья!» – с отвращением подумал Доктор.
Потом спросил:
– А в тумбочке зачем держать?
– Так это вы приказали все лишнее убрать внутрь, – просипел старожил-астматик, побывавший уже в палатах Доктора раза три за полгода.
– Я им так и объяснил.
И кивнул в сторону соседей.
«Ну, я и попал», – обречено подумал Доктор, вспоминая, как он неосмотрительно согласился подумать над предложением Доцента, исходящим, как она утверждала, от Шефа, заняться исследованием эффективности откашливания этой самой мокроты. А попросту говоря, обычных зеленых и вонючих соплей. И притом – в огромных количествах…
– Ну и как, подумали? – спросила у Доктора через пару дней Доцент. – Будете заниматься научными исследованиями по этой теме?
За эти дни Доктор успел наспех проработать поставленный перед ним вопрос и понял, что это не только очень противная, но и очень сложная тема. А все дело оказалось в том, что для изучения функции самоочищения легких применялись сложные радиоизотопные методы.
Пусть читатели простят меня за очередной научный ликбез, но, как говорится, дело того стоит. Представьте только себе, что за сутки каждый человек вдыхает около 25 тысяч литров воздуха! И чего только с этим воздухом он в себя не втягивает: автомобильные выхлопы, пыль, мелкий песок, сажу, производственные вредности, пыльцу растений, вирусы и микробы от других людей. Поэтому-то обыватели и болеют сейчас часто! А несчастные шахтеры? За одну только смену в забое им, бедолагам, в легкие попадает угольной пыли этак граммов по пятьдесят. Представьте себе, что из шахты они выходят все черные, как негры! А куда же девается эта пыль? Ведь легкие – это замкнутый воздушный мешок. Если бы все, что они вдыхают за смену, там постоянно скапливалось, то через год они бы ею забились и не смогли дышать! Но природа предусмотрела, как очищать дыхательные пути от мусора. В бронхах, через которые воздух попадает в легкие, есть особый эскалатор (как лента в метро!), который и выводит всю грязь в глотку, затем в пищевод. Ну, а что с этим содержимым происходит потом, я думаю, читателю понятно. Правда, следует добавить, что вместо резины (как в метро) лента «легочного эскалатора» состоит из этой самой слизи. Здоровые люди этого процесса не замечают. А вот когда легкие воспалены, то слизи образуется раз в десять больше. И тогда этот эскалатор не выдерживает нагрузки, и в легких образуются завалы из слизи. Добавьте к этому массу микробов и гноя – вот вам та самая мокрота, заполняющая бронхи и легкие, от чего потихоньку и загибаются несчастные астматики.
Но вот как определить, сколько этой самой мокроты скопилось в легких, или как быстро она оттуда откашливается? Заграничная наука к тому времени придумала с этой целью слизь в легких помечать радиоактивным изотопом, а затем по скорости его выведения определять их очистительную функцию. А вот «передовая» советская медицина все еще заставляла кашляющих собирать свои сопли в баночки, чтобы измерять их суточное количество. Так эти баночки и стояли на тумбочках, протухая в общих палатах, отчего пахло там весьма специфически. А что до изотопов, то в научной лаборатории Шефа не было ни их, ни оборудования для радиоактивных измерений. Поэтому Доктору нужно было придумать какие-то другие, более простые, надежные и безопасные методы. Ибо, как читатель помнит, с радиацией он наработался достаточно. Вспомнив все, что он успел обдумать по этому поводу, Доктор ответил:
– Конечно, можно попробовать. Лучше только, чтобы Шеф разрешил эти исследования проводить в другой лаборатории.
Он имел в виду лабораторию своего друга Физика.
Глава 25. Сопли
– Да, действительно, отвратительное зрелище, – согласился Физик, когда Доктор показал ему флакончик из-под пенициллина, заполненный под самую пробку зеленовато-желтой мокротой.
«Еще бы! – подумал Доктор, – хорошо, что он не видел, как это выглядит и пахнет в грязной банке из-под майонеза. Вряд ли тогда бы он разрешил приносить эту пакость в свою лабораторию!»
Самого же Доктора до сих пор тошнило от одних только воспоминаний, как астматик в палате тряс перед ним своей вонючей банкой с соплями. Хотя он был врачом и понимал, что не должен быть брезгливым, преодолеть себя все же не мог. А чтобы как-то оправдаться в глазах окружающих, любил рассказывать одну поучительную историю из студенческой жизни, давно уже превратившуюся в анекдот. Думаю, что и читателю эта забавная история будет интересна. Итак…
Сидят студенты-медики на занятии в лаборатории. И преподаватель, рассказывая им об исследовании выделений от больных людей, поднимает с полки склянку с желтой жидкостью и начинает объяснять.
– Вот видите, это – обычная на вид моча. Она особенно ничем не отличается от мочи здоровых людей. Но пусть каждый на нее внимательно посмотрит, попробует, понюхает и … поставит диагноз.
Делать нечего, и студенты, брезгливо заглядывая в эту банку, с отвращением нюхают. Но ничего сказать по поводу мочи (кроме того, что она пахнет мочой) не могут. Тогда преподаватель и говорит:
– Вижу, не нравится вам все это. Но врач должен быть не брезгливым и ВНИМАТЕЛЬНЫМ. И если бы вы не были брезгливыми и попробовали этот образец на вкус (тут он опускает палец в банку, а затем облизывает его!), то поняли бы, что в этой моче есть сахар. А это значит, что больной страдает сахарным диабетом. Давайте все, как я, попробуйте…
Студенты с тоской в глазах пробуют мочу на вкус и подтверждают, что она сладковатая, а значит, в ней действительно есть сахар.
– Вот и молодцы, – говорит им преподаватель, – но я ведь предупреждал вас, что врач должен быть не только не брезгливым, но и ВНИМАТЕЛЬНЫМ! А если бы вы внимательно на меня смотрели, то заметили бы, что я в банку опустил указательный палец, а облизал – средний…
Ну, а Доктор все же предпочитал оставаться брезгливым и всегда старался от всякой гадости в лабораторных склянках держаться подальше. Поэтому-то он и не собирался тогда в палате брать в руки отвратительную и грязную банку с мокротой, которой астматик тряс у него перед носом! Ему не могло это даже присниться в самом страшном сне! И он ни за что не стал бы проводить предложенного ему научного исследования, если бы пришлось брать эти банки в свои руки. Поэтому всю неделю после разговора с Доцентом он обдумывал, как собирать этот «биологический материал» без вреда для собственного обоняния и здоровья. В конце концов выход был найден: заставить всех обитателей палат «засасывать» сопли с помощью шприца из банок во флакончики с пробками (благо, что пустых флаконов от антибиотиков в больнице было достаточно) и в таком виде передавать Доктору для исследования. Осталось только придумать, как же все это изучать? Что нужно сделать, чтобы такие сомнительные определения как «вязкая» или «густая» мокрота обрели реальные физические характеристики. Для этого Доктор и приехал к Физику, зная, что на всех теоретических кафедрах института существует дефицит в научных исследованиях по медицине. И появился он с этим флакончиком в лаборатории очень кстати, поскольку никаких других исследований на тот момент Физик после защиты диссертации не проводил…
Посмотрев без особой симпатии на содержимое флакончика еще раз (которое они оба, не сговариваясь, навсегда окрестили «соплями»), Физик стал объяснять, что проблема заключается в одном: как приспособить имевшиеся физические приборы для этой цели.
– Взять, к примеру, чистый глицерин или машинное масло. Оценить вязкость того и другого – сущий пустяк!
И он продемонстрировал это за какие-то полчаса, измерив подвижность специальной метки и в масле, и в глицерине на своем радиоспектрометре.
– А вот как быть с соплями? Ведь это просто помойка какая-то! Чего в них только нет: и слизь, и клетки из легких, и микробы, и гной, и ферменты, и прочая гадость… Как найти что-то общее в десятках и сотнях образцов?
Не зря Физик сомневался! С осторожностью (чтобы не испачкаться!) приготовив из привезенного «материала» с десяток образцов, он попробовал точно также измерить их характеристики. Но результат оказался нулевым: микровязкость соплей совсем не отличалась от микровязкости чистой воды, взятой для контроля.
– Так и должно быть, – обречено подтвердил Доктор, – в этих соплях воды больше чем девяносто процентов. Как в холодце!
Физик вдоволь наслушался от своих коллег – ассистентов с медицинских кафедр – разных «кулинарных» определений и поэтому не удивился сравнению каких-то соплей с любимым им холодцом (да еще с хреном!) под водочку. А просто прокомментировал сам результат:
– Обычные метки в таком случае результата не дадут. Нужно искать что-то особенное.
«На это нужна уйма времени, – подумал Доктор, – а вот его-то, как раз, и не остается. Ординатура подходит к концу, и в запасе осталось всего три-четыре месяца. А ведь за это время нужно не только провести исследования, но получить реальные результаты. Да и научиться работе с радиоспектрометром вовсе не просто», – размышлял он, наблюдая за тем, как быстро и ловко управляется со своей машиной Физик.
– А что если заставить астматиков какие-нибудь метки вдыхать, а потом, определяя их в этой самой мокроте, оценить скорость ее выведения? – спросил он Физика.
Тот идею в принципе одобрил, подсказав только, что в таком случае для этого лучше подойдут не метки, а какой-нибудь краситель.
– А по скорости выведения красителя со слизью можно будет определить и время, необходимое для полного очищения легких, – заключил в итоге Доктор, – именно краситель! И нужно заставить астматиков вдыхать что-то такое, чего в их легких никогда не должно быть! Тогда и с индикацией проблем не будет. Но что это может быть?
– Подумай, – ответил Физик, – а я подумаю, какую метку подыскать для этих соплей.
На этом они расстались. Возвращаясь уже почти ночью домой (Доктор и не заметил, что просидел в лаборатории Физика до позднего вечера), он думал только о том, как отыскать нужное вещество, способное прокрасить всю слизь в легких человека. Вспоминая и перебирая в памяти все, что имеет отличный от белого цвет, Доктор отвлекался лишь в те моменты, когда его «жигуль» проезжал через очередную яму или колдобину в асфальте. Может, только эти ямы и колдобины, да пустынные московские дороги (это было так давно!) спасли его в тот вечер от неприятностей в пути. А когда он «очнулся» от своих научных размышлений и поисков, то, к своему изумлению, осознал, что въезжает во двор собственного дома. Наскоро припарковав автомобиль, он, запыхавшись, по лестнице (лифты как назло были отключены) поднялся к себе. А, зайдя в квартиру, кинулся сразу к своей библиотеке, состоявшей преимущественно из медицинской и химической литературы. Часа три или четыре Доктор лихорадочно листал страницы то одной, то другой книги, пытаясь найти хоть что-нибудь в энциклопедии и справочниках. И просидев напрасно до глубокой ночи у книжных полок, решил оставить поиски на завтрашний день. Большую часть оставшегося для сна времени он провел в какой-то вязкой дреме, и только под утро забылся недолгим сном измотанного тяжелыми думами человека. А во сне он увидел себя и Медсестру в холле отделения для умирающих, где в собственной кровавой луже лежал Раковый и уже не дышал. Тут же рядом валялась опрокинутая капельница. Но Доктор не смотрел на Ракового и не замечал Медсестру. Он видел только огромную лужу крови, никак не мог отвести взгляда от багрово-кровавых пятен на полу серого линолеума и радостно повторял:
– Кровь… Кровь… Вот эта кровь и будет красителем!
Проснулся и понял, что нашел нужное решение…
С утра – по дороге в клинику – Доктор все тщательно обдумал и пришел к выводу, что все должно получиться. Ведь в бронхиальной слизи жизнеспособного человека – и больного, и здорового – при биохимическом исследовании можно найти все, что угодно. Одного там только нет – крови! Когда начинается легочное кровотечение – человек, как говорят, уже не жилец. И бывает это только при опухолях да чахотке. К тому же кровь легко и быстро определяется известными химическими тестами. Так что оставалось одно – выделить из крови красящий компонент – гемоглобин, а затем использовать его в качестве красителя. А гемоглобина у астматиков всегда предостаточно, потому небольшое кровопускание никому из них не повредит.
После утренней конференции Доктор зашел в кабинет Доцента и подробно все ей рассказал: о первых опытах в лаборатории Физика, об идее прокрасить слизь в легких, чтобы определять скорость очищения бронхиального дерева у астматиков, и о том, какой краситель для этого можно было бы использовать. Доцент внимательно слушала рассуждения Доктора, и выражение недоверия, появившееся на ее лице вначале, сменилось затем удивлением и одобрением идеи Доктора использовать для диагностики астматиков их же собственную кровь. Что касается какого-то радиоспектрометрического анализа, то она ничего из этого не поняла, но вида не подала. И предложила Доктору начать исследования с гемоглобином, предварительно получив разрешение Шефа. Ее все-таки беспокоила необычность идеи Доктора. Шеф, однако, Доктора поддержал, припомнив, что когда-то читал о каком-то исследовании легких с эритроцитами. Так что Доктору предстояло теперь провести самостоятельно первое научное исследование, которое он в шутку окрестил «исследованием соплей». Оставалось отработать методику выделения нужного количества гемоглобина да еще найти с десяток астматиков, которые бы согласились это исследование пройти.
Глава 26. «Омоложение» легких
– Не будут дышать они просто так – для науки – собственной кровью (имея в виду гемоглобин), – охладил Заведующий пыл Доктора, когда тот начал с энтузиазмом рассказывать ему о предстоящем исследовании.
– Не любят они ни кровь сдавать, ни анализы проходить, – продолжил он, – зато обожают новые методы лечения. Вот и объясните им, что ингаляция собственной кровью (про гемоглобин – молчите!) здорово укрепляет иммунитет и омолаживает легкие! Тогда от желающих отбоя не будет! Вы же не при них будете кровь обрабатывать, вот и не нужно никаких подробностей. Говорите им, что ингаляция из крови – новый метод лечения.
«А что? – подумал Доктор. – Это хорошая идея!»
На следующий день на обходе в палате последним для осмотра Доктор намеренно выбрал «старожила» – Астматика. Того самого ветерана, с которым Шеф снимал свой знаменитый фильм для докторской. К тому же за прошедшие годы в каких только исследованиях он не участвовал! Наверное, без его обследований не было защищено ни одной диссертации на кафедре. Ну, а больше всего ему нравилось первым «пробовать» новые методы лечения. Таких, как он, в районе насчитывалось несколько десятков человек. И все они, регулярно попадая в ставшее им родным отделение для астматиков, обязательно набирались в контингент для очередного научного эксперимента. Поэтому можно без преувеличения сказать, что вся кафедральная наука держалась на таких вот ветеранах. Бывало и так, что один и тот же человек проходил сразу не в одном, а в двух или трех исследованиях, иногда с совершенно взаимоисключающими целями и, в конечном итоге, с такими же результатами. Но кого это волновало? Ведь запланированная на год вперед кафедральная «научно-исследовательская» программа не могла ждать, потому что к концу этого самого года должна была выдать нужное количество защищенных диссертаций…
Здесь, читатель, мы немного отвлеклись, так что вернемся к нашему Астматику. Доктор намеренно долго выслушивал его стетоскопом, выстукивал по спине и груди пальцами, а затем, изобразив на лице сожаление, многозначительно протянул:
– Да…а…а!
Что означало это самое «да…а…а!», астматик не понял и испуганно спросил:
– Совсем плохо?
– Да…а… а! – еще более многозначительно протянул Доктор, а потом добавил:
– Совсем легкие износились, неплохо бы провести курс омоложения!
Астматик от изумления открыл рот: никто и никогда здесь, в его родной больнице, не предлагал ему омолодить легкие. Сразу вспомнил он, что зря курил, да и продолжает курить по пачке в день (несмотря на протесты врачей), да и выпивает регулярно…
«Точно, износилось все, надо омолаживаться», – подумал он и тут же спросил:
– А это что? Новый метод лечения?
И на утвердительный кивок Доктора головой объявил:
– Так я всегда готов в первых рядах!
– Вот и замечательно, – ответил важно Доктор, – вы, как первый Космонавт, будьте завтра готовы к старту!
Астматик надул щеки и важно посмотрел на всех обитателей палаты, гордясь оказанным ему высоким доверием.
На следующее утро в кабинете Заведующего «подопытного» Астматика усадили за дыхательные приборы, провели все необходимые тесты и торжественно проводили в наспех организованный отсек для персональных ингаляций. В специально отгороженном углу ингалятория на столике уже стоял приготовленный Доктором раствор гемоглобина из его, Астматика, крови. Это «лекарство» и залили в аппарат для ингаляций, самый мощный из тех, что нашли в физиотерапевтическом отделении больницы. Первопроходца усадили за этот аппарат, он зажал во рту дыхательную трубку, и ингаляция началась…
Ингалятор загудел, и через стеклянные стенки его камеры было видно, как бурлит, распыляясь, кровавая жидкость. Астматик в ужасе закрыл глаза, но, как первый Космонавт, не отступил, продолжая дышать собственным гемоглобином. Через пару минут Доктор понял, что правильно сделал, послушав Заведующего и поставив этот агрегат в изолированный закуток, чтобы посторонние не увидели этого зрелища. А оно было просто ужасным! Ведь через минуту в кроваво-красный цвет окрасилось все: и трубки аппарата, и вся камера, и носогубные складки астматика, по которым вниз – на пол – стекали, как сопли, кроваво-красные капли. Хотя ужасным все это выглядело только внешне. Астматик минут через пять приспособился к нужному ритму дыхания и, довольно похрюкивая через дыхательный шланг, с удовольствием вдыхал «омолаживающий» раствор. Да так вошел во вкус, что, просидев полчаса за этим аппаратом, пытался выдышать до последней капли остатки кроваво-красной пены на дне.
– Ну все, все… хватит, – угомонил его Доктор – дня через два-три повторим лечение. А чтобы узнать, как идет омоложение, вот вам флаконы, шприц и инструкция. Собирайте в них со… (чуть было не сказал – «сопли»!) мокроту на анализ. Когда вся слизь с кровью выйдет, будем процедуру повторять…
Астматик уже на следующий день почувствовал себя значительно омоложенным, хотя накануне до самой ночи ходил и плевался кровавыми соплями, удивляясь, откуда их так много. Даже к Доктору подошел и спросил, отчего это он вдруг стал много откашливать. Доктор быстро сообразил, что все просто: слизь откашливается так быстро и легко, размокнув от получасовой ингаляции. Но выдавать секрета не стал, а с важным видом (вспомнив весьма кстати фразу из известного юмористического романа) изрек:
– Вся сила – в гемоглобине!
Довольный Астматик так проникся этой знаменитой фразой, что начал всем подряд рассказывать о новом методе омоложения легких. И уже на следующий день от желающих омолодиться у Доктора не было отбоя…
А еще через пару недель на очередном аспирантском собрании Доктор рассказывал собравшимся сотрудникам о полученных результатах. И хотя все выглядело пока скромно и приблизительно, стало ясно, что он изобрел новый метод, который позволяет оценить скорость очищения легких от скопившейся в них слизи.
– Может быть, удастся с помощью этого метода выяснить механизмы закупорки бронхов и понять, почему у одних астматиков легкие очищаются хорошо, а у других – плохо.
Такой вывод сделал Шеф, оставив Доктора работать в отделении для астматиков до конца ординатуры…
Глава 27. Кадровичка
– Поздравляю! – уже в отделении сказал ему Заведующий. – Теперь Шеф точно порекомендует вас в аспирантуру. Готовьте письмо в свое Управление с просьбой выделить место на кафедре. А если он подпишет это письмо, то вакансия вам будет обеспечена.
Но Шеф, к которому он подошел на следующий день, предложил вначале уточнить в отделе кадров Управления, смогут ли ему выделить место аспиранта сверх утвержденного лимита. Доктор не знал тонкостей советского планирования и даже не подозревал, что места в «науку» резервируются заранее – за год, а то и за два. Да и в интонации Шефа что-то ему показалось подозрительным. Поэтому он с тревожным ожиданием неизвестности заходил в кабинет Кадровички, заведовавшей делами всех ординаторов Кремлевского управления…
Зайдя в кабинет, он встретился с хмурым и настороженным взглядом Кадровички, которая даже не улыбнулась, как раньше, на его приветствие. Доктору это сразу показалось подозрительным, потому что все предыдущие встречи с ней проходили совсем по-другому. Он вспомнил свое распределение, на котором она присутствовала, выбрав их двоих с женой для учебы в ординатуре от Управления. Тогда она, доброжелательно улыбаясь, еще раз перелистала их дела и объявила членам комиссии, что они оба, без всякого сомнения, подходят для работы в Управлении. Да и после эпидемии гриппа, пригласив его для беседы, похвалила за отличную работу, добавив, что главный врач Кремлевской поликлиники просил распределить его к себе после окончания учебы.
– Но я тебя в поликлинику не отдам, – заверяла она Доктора, – если Шеф твой не будет возражать, пойдешь в аспирантуру от Управления.
Доктор тогда не стал ей рассказывать об отношении Шефа к своей персоне, а просто ответил:
– Хорошо бы…
И сейчас, когда Шеф согласился принять его в свою научную команду, он ни минуты не сомневался (помня обещание Кадровички), что она ему поможет, и этот вопрос будет решен положительно.
«Что же случилось?» – озадаченно раздумывал он, удивленный неожиданной к нему переменой и столь холодным приемом.
Но, тем не менее, вежливо напомнив ей о прошлом разговоре, сообщил, что Шеф готов подписать письмо с просьбой выделить для него место аспиранта от Управления.
– Готов, только и всего? – переспросила она Доктора, а потом добавила:
– Если бы он действительно хотел получить место для тебя, ты бы приехал не с его обещанием, а с готовым письмом! А где же это письмо?
Доктор обескуражено молчал: он только теперь понял, что обещания Шефа были просто отговоркой, и, на самом деле все зависит не от нее, Кадровички Управления, а от него – Шефа. А тот просто не захотел ходатайствовать за сомнительную с его точки зрения личность.
«И никакая наука тут не причем. Был бы я сынком профессора или академика, давно получил бы место и без всяких соплей!» – рассуждал про себя Доктор, ожидая дальнейших разъяснений Кадровички.
– А поскольку Управление не собирается брать тебя даже в поликлинику, – огорошила та Доктора, – думаю передать тебя в городское здравоохранение. Сейчас в московских поликлиниках большая нехватка терапевтов…
– Нет уж! – запротестовал Доктор, который не собирался работать ни в одной поликлинике вообще. – Я ведь не предмет какой-нибудь, чтобы меня передавать из рук в руки! И если я вам не подхожу, предоставьте мне свободное распределение, а я уж постараюсь устроиться сам.
– Раньше, может быть, и подошел бы, – укоризненно ответила та, – если бы с женой не развелся. У нас морально неустойчивые кадры не задерживаются. Да и о заработках твоих наслышана. Вряд ли кому-то здесь твой бизнес понравится!
При этом она особенно язвительно выделила это чуждое нравам советской эпохи буржуазное слово – «бизнес».
– Нашим сотрудникам, если они добросовестно работают, все ДАЕТ Управление!
Тут Доктор вспомнил ее прошлые похвалы и обещания, и от несправедливости нынешних обвинений в свой адрес, как говорят, чуть не «завелся с полуоборота» и едва не сорвался на грубость. Но вовремя спохватился, и, вспомнив популярную в народе частушку про Партию, находчиво парировал:
– Управление, как Партия, всем может ДАТЬ… Но не мне!
«Правильно мы решили избавиться от него, – облегченно подумала Кадровичка (она ведь не забыла своих обещаний), – таким похабникам в Управлении не место!»
Хотя ничего особенно похабного в том, что имел в виду Доктор, и не было (ну разве только в одном слове?). И чтобы читатель смог в этом убедиться, привожу канонический текст известной всем в те годы частушки про Партию:
Обижается народ:
Мало Партия дает!
Наша Партия – не б..дь!
Чтобы каждому давать!
Ведь на самом деле все эти частушки были просто пародией на песни и гимны, прославлявшие руководящую и направляющую силу тогдашнего советского общества – его «любимую» Коммунистическую партию. Взять хотя бы для примера вот такую строку из (одной только!) песни, передававшейся каждое утро по радио:
Мир и труд, любовь и счастье – все нам Партия дала!
Да и название для этой холуйской песни придумали соответствующее: «Партия, слушай, родная!» Ну а если перечислить лакеев и подхалимов, что все это сочиняли и пели, то читатель мог бы и не поверить. Не идиоты и не дураки писали тексты и музыку, а народные артисты, заслуженные композиторы и поэты, лауреаты государственных и прочих премий. Кстати, они тоже были членами этой самой партии, которая за такие вот песни все им и давала. Да и не только поэтам и композиторам. Без билета в «передовой отряд строителей коммунизма» нельзя было стать ни профессором, ни академиком. Только разве что доцентом, да и то по большому везению. Поэтому-то и лезли в эту партию все, кто хотел успешную карьеру сделать…
Как-то Доктор, будучи еще студентом, проходя мимо двери кафедрального сортира, услышал краем уха разговор:
– Нам вчера на кафедру выделили ЖЕНСКОЕ место в партию! Как ты думаешь, кого будут рекомендовать?
С тех пор членство в партии ассоциировалось у него с местом, в которое сливают все дерьмо… Ну да Бог с ней, с той прошлой партией. В наше время есть партия и покруче той, Коммунистической, только называется она по-другому. Но поскольку это – не рассказ о партиях и политике, вернемся к нашему герою.
Доктор от всех свалившихся на него неприятных новостей подавленно молчал, не зная, что дальше сказать. А Кадровичка (как всегда в подобных случаях!) уже с сочувствием добавила:
– В общем, не буду скрывать: жена твоя бывшая приходила, жаловалась на тебя… Не можем мы допустить, чтобы вы вместе с ней в Управлении работали… Ну, а Шефа я давно поставила об этом в известность. Так что, если не хочешь в городскую поликлинику попасть, ищи себе место в другой системе. Время пока еще есть.
Из кабинета Кадровички Доктор вышел совершенно взбешенный, ругаясь про себя последними словами:
«Надо же, на него приходила жаловаться бывшая жена. Как к замполиту в армии! Боялась, что ли, карьеру себе испортить? Теперь, наверное, радуется, что до конца жизни прыщики у Контингента рассматривать будет. Ну, я-то уже с этим Контингентом познакомился, сыт по горло, так что ничего особенно не потерял».
Но настроение все равно было подавленным: выбравшее его на распределении Кремлевское управление от него отказалось. И хотя он и сам не собирался в будущем «обслуживать» Контингент Кремлевской поликлиники, было обидно: одно дело громко хлопнуть дверью самому и совсем другое, когда тебя за эту дверь выставили. Впереди маячила реальным кошмаром работа в районной поликлинике, которую он еще очень хорошо помнил по студенческой практике на предпоследнем курсе института.
Глава 28. Поликлиника для пролетариев
Районная поликлиника … Если бы Доктору сказали:
«Иди работать в районную поликлинику или тебя расстреляют!» – он бы мог ответить:
«Лучше расстреляйте… Но работать я там не буду!»
После поликлинической практики на пятом курсе института он твердо решил, что ни в одной поликлинике работать не будет. Склонный от природы к неторопливому анализу и размышлению над любой сколь либо важной проблемой, он не мог понять, как это можно за двадцать минут, отведенные для приема одного больного, решить его проблему? Разве только что выписать больничный лист или направление на госпитализацию. Но, ведь, кроме этого нужно опросить, осмотреть пациента, пролистать его амбулаторную карту, сделать назначения, выписать рецепты и растолковать все пришедшему на прием человеку, а в конце заполнить малопонятные и вряд ли кому нужные бланки статистической отчетности. А когда думать? Некогда. Вот и превращается поликлинический прием в конвейер стандартных диагнозов и стандартных рецептов: от головы – анальгин, от простуды – аспирин, а от бронхита – бисептол. Как позже любил повторять Доктор, в поликлинике лечат от трех напастей: «от нутра», «от сглазу» и «от лихоманки»…
А очереди! Кто же в здравом уме высидит двух или даже трехчасовую очередь к врачу-специалисту, приходящему один-два раза в неделю? Поэтому-то в коридорах и сидят одни пенсионеры, которым время девать некуда. Правда, на участке, где Доктору пришлось проходить «курс молодого терапевта», жили не пенсионеры, а сплошь пролетарии. А пролетарии, те хитрее были: на прием в поликлинику не ходили, а вызывали врача на дом по телефону. Видно, не могли они подолгу сидеть в очереди со своей болезнью. Болезнь у них была одна – похмелье. Болели они не долго, но часто. Но зарплату любому пьющему работяге все равно платили, если, конечно, у него был больничный лист – известный всем гражданам голубенький листочек с диагнозом «вегето-сосудистая дистония» или «ОРВИ». Поэтому главным делом для каждого из них было успеть утром с похмелья вызвать врача, чтобы этот листочек получить. Так что для Доктора та памятная поликлиническая практика обернулась сплошными вызовами на дом к пролетариям с утренним похмельем…
«Может быть, есть в Москве районные поликлиники, где не обслуживают рабочий класс? – с отвращением думал Доктор. – Вряд ли! Ведь еще с того времени, как Вождь этих трудящихся дал им добро на управление страной, расселились они по всей Москве. И ведут себя, как Шариков – нагло и вызывающе. Но я тебе сейчас все твои права покажу», – со злостью думал он, прикладывая для вида стетоскоп к грязному и потному телу очередного Пролетария.
Настолько грязному, что мембрана докторской трубки прилипала к телу «больного», а Доктор после каждого такого визита (а их уже было пять за день!) протирал ее «Тройным» одеколоном…
– Не могу вам выписать больничный лист, – повторил он внуку Шарикова (так он называл их всех про себя) в ответ на его повторный и отчаянный вопль, что он «сильно болен».
– Может вы и больны, но вполне трудоспособны! Выпейте аспирина! А лучше – водки! – подумал он. – Лечи подобное подобным, и головная боль пройдет.
– Для работы я могу написать только справку, что вы вызывали врача на дом, – продолжил Доктор разговор, вписывая в очередную амбулаторную карту диагноз «алкогольная абстиненция».
– А может, у меня опухоль мозга? – с вызовом объявил Пролетарий, обдавая Доктора очередной волной перегара.
– Как же тогда быть?
– Ну, да, – вспомнил Доктор фразу из любимой книги Булгакова: «Я на Колчаковских фронтах ранен!»
И ответил:
– Приходите тогда в поликлинику на рентген и полное обследование мозга. Если там обнаружится опухоль, вам ее из головы вырежут!
Пролетарий от ужаса выпучил глаза, представив, наверное, как ему вырезают кусок мозга, и удовлетворился неоплачиваемой на производстве справкой о посещении врача. Но напоследок угрожающе объявил:
– А я главврачу пожалуюсь!
– Жалуйтесь, – последовал ответ, – вы ведь имеете все права!
И про себя торжествующе подумал:
«Все! Вот он – последний вызов в последний день!»
За месяц практики Доктор выписал всего с десяток больничных листов! Зато в поликлинику на него поступило три десятка жалоб от проживавших на этом участке «трудящихся» близлежащего завода. Впервые за много лет им не оплатили вынужденные похмельные прогулы. Но что могли поделать в поликлинике, если во все амбулаторных карты Доктор вносил настоящий диагноз – абстинентный синдром (а проще говоря, похмелье), а не выдуманные «ОРВИ» или «вегето-сосудистую дистонию»! Единственным утешением для главврача было то, что все жалобы на Доктора приходили ей самой, а она-то прекрасно знала, сколько «алкогольных» бюллетеней сама выдала напрасно, работая когда-то на этом участке. И хотя она прониклась к Доктору большим уважением, все же с огромным облегчением рассталась с ним, когда его практика в поликлинике подошла к концу…
На обратном пути, вспоминая ту «пролетарскую» практику, Доктор вспомнил и популярный в те годы анекдот. И хотя он уже «с бородой», все же расскажу его читателю, тем более что он, как мне кажется, остается актуальным и сейчас.
В СССР люди делятся на Красных и Черных. Черные разъезжают на черных машинах, едят черную икру и имеют что-то на черный день.
А Красные с красным носом и красным флагом с песнями шагают по Красной площади и имеют все права.
«Нет, – подумал Доктор, – не хочу я работать ни на Красных, ни на Черных! Провались все эти поликлиники к чертовой матери! Надо искать другие варианты, а помочь в этом могут только друзья».
Поэтому для начала он решил посоветоваться со своим другом Физиком, тем более что в больницу в этот день можно было не возвращаться. Приехав к Физику, Доктор пересказал ему свою беседу с Кадровичкой.
– Уже полгода, – как бы раздумывая об услышанном, не торопясь начал Физик, – я занимаюсь с дочкой Проректора – готовлю ее к вступительным экзаменам в институт. Денег он мне за это не платит, так что я вполне могу его самого о чем-нибудь попросить. Попробую с ним поговорить на эту тему, и, может быть, он сможет помочь. Но сам понимаешь, конкретно ничего обещать не могу.
Доктор очень обрадовался этому известию, понимая, что больше поддержки ждать ниоткуда не приходится. К тому же Физик был человеком обязательным, и Доктор надеялся, что он слово свое сдержит. И не ошибся: через пару дней тот позвонил и предложил Доктору приехать в институт для личной встречи с Проректором…
Глава 29. Проректор
Хотя Ректор – фигура в институте главная, большинство решений он только утверждает. А вот принимают эти решения и готовят нужные документы его заместители – проректоры. Проректоров в институте было несколько: по учебной и научной работе, по административной и хозяйственной части, также и по другим делам. Ко всему прочему они заведовали своими кафедрами, членствовали в Ученом совете, председательствовали в приемной комиссии и занимались другими общеинститутскими делами. И с одним из них Физик познакомил Доктора. Доктор много слышал об этом человеке, авторитет которого рос из года в год, позволив пережить нескольких проректоров, одного ректора и при этом не утратить ни своего авторитета, ни своей должности…
Увидев его в первый раз, Доктор опять вспомнил героя одного из советских фильмов – подпольного миллионера, вальяжного заведующего городской свалкой. И прекрасный костюм, и белая рубашка с дорогим галстуком, и вполне начальственный вид… Вот только бегающие из стороны в сторону глаза портили все впечатление. Такие глаза бывают у торговцев на рынке, когда они хотят за товар запросить подороже, но при этом боятся и продешевить, и покупателя потерять…
Физика с Доктором Проректор встретил гостеприимно, улыбаясь и предложив им располагаться поудобнее. Затем внимательно все выслушал и посоветовал забыть о Кремлевской аспирантуре, а вместо этого попробовать получить аспирантскую вакансию на кафедру Шефа от института, если тот не будет возражать против кандидатуры Доктора. И тут же предложил план действий: Шеф подписывает письмо на имя Декана с просьбой выделить место в аспирантуру. Затем Декан готовит и отправляет соответствующее письмо в Минздрав. А там, как говорится, дело техники: его личные связи обеспечат положительное решение любого вопроса. И в конце прибавил:
– Все должно быть нормально. Как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей…
На этом они и расстались. Правда, Проректор у выхода придержал Физика за руку, прошептав ему на ухо что-то такое, от чего тот кисло поморщился. А когда Доктор поинтересовался, о чем же они шептались, ответил:
– Представляешь, мало ему, что я с его дочкой бесплатно занимаюсь! Он еще и попросил, чтобы ей на экзамене пятерку обеспечили. Пришлось ему пообещать… Но это уже моя забота! А ты лучше побыстрее вези в деканат письмо от своего Шефа.
«Да, – подумал Доктор, – ты мне – я тебе! Как у продавцов на рынке…»
Шеф, к удивлению Доктора, сразу же согласился подписать подготовленное в деканат письмо.
«Видимо, прикинул, что от подписи ничего не потеряет, – решил Доктор. – Да и что ему терять? Это же не в Кремлевском управлении отвечать за свою рекомендацию».
Но у Шефа были другие соображения: никто из его прежних аспирантов не хотел заниматься «сопливой» темой. То ли знаний не хватало, то ли чрезмерная брезгливость не позволяла.
«А тут не так уж и много времени прошло, а уже какие-то результаты появились, – рассуждал Шеф, подписывая письмо, на которое Доктор возлагал так много надежд. – Пусть поработает (если место получит!). А мы к нему внимательнее присмотримся…»
Через пару дней письмо было переправлено в деканат, а оттуда был послан запрос в Министерство здравоохранения на выделение аспирантского места для Доктора. Ждать ответа пришлось недолго: дней через десять-пятнадцать пришел отказ, в котором понятно объяснялось, что все запланированные на обучение аспирантов вакансии заняты, а выделить дополнительное место не представляется возможным. Непонятным было только одно: что делать дальше?
– Что делать дальше? – переспросил его новый приятель Дагестанец, которому Доктор недавно помог к докладу сделать вполне приличные слайды.
– Сходи снова к Проректору на прием, но только один и не с пустыми руками!
– Как это? – не понял Доктор.
– А вот так, – пошевелил тот двумя пальцами, как будто пересчитывал деньги.
– Ты что думаешь, тебе просто так выделят место? Мне ведь тоже вначале пришел отказ… Хорошо, что вовремя посоветовали, что нужно делать… Только я тебе ничего не говорил… Понял?
– Понял, – ответил Доктор. – Спасибо за совет…
Разговор этот состоялся после утренней конференции, а затем озадаченный Доктор целый день размышлял, как ему лучше это сделать. Ведь до этого дня он никому и никогда не давал взяток просто потому, что никогда с чиновниками дел не имел. В этом не было никакой необходимости! Все, что ему было нужно – от одежды и аппаратуры до автомобиля и запчастей к нему, он покупал у знакомых «бизнесменов» – фарцовщиков. Пусть переплачивал в два-три раза, но зато без проблем и очередей. В кооператив помогли вступить родственники, а он сам только внес необходимую для этого сумму.
Если проблема дачи взятки и возникала когда-нибудь, то только с инспекторами ГАИ (так раньше именовалось ГИББД)… Но это было совсем нетрудно – предъявить водительские права, в которые заблаговременно вкладывался червонец, а иногда – в зависимости от обстоятельств – и больше. После чего гаишник, поломавшись для виду пару минут, немедленно возвращал права и желал счастливого пути.
«Но Проректор ведь – не «мастер машинного доения» (так он называл гаишников), ему и тысячи может не хватить. Кто знает, какая у него «такса». Да и Дагестанец не сказал, сколько ему давать…»
В итоге Доктор решил преподнести Проректору сувенир, в который можно было бы «заложить» достаточную сумму денег. Купив у фарцовщиков, толкавшихся вблизи известной уже читателю комиссионки, подходящий подарок – швейцарский охотничий нож в подарочной упаковке – Доктор подложил под него неброский конверт с деньгами, завернув все в прозрачный целлофан. И на следующий день поехал с «подарком» в институт, еще не зная, как он будет его вручать…
В институт Доктор приехал в самый раз, когда прием только начинался, и поэтому оказался первым из тех, кто стоял в очереди в кабинет Проректора. Хозяин кабинета Доктора узнал и нисколько не удивился его приезду. Предложил присесть и сам занял место за столом, приготовившись слушать. По дороге в «alma mater» Доктор так и не придумал, как начать разговор и преподнести Проректору свою мзду. Но особенно раздумывать и не пришлось. Проректор спросил сам:
– Ну как, все в порядке?
«Да не совсем», – хотел ответить Доктор.
И тут сообразил, что тот уже наверняка в курсе дела. Поэтому вместо этого ответил:
– Да, пока все в порядке. Письмо в Минздрав ушло. Вот пришел вас поблагодарить…
И со словами – «а это небольшой сюрприз» – положил пакет на стол.
– Вижу, вижу, – хитро улыбнулся тот.
– Но друзьям ножи не дарят. А мы ведь с тобой друзьями должны стать. Ты – друг Физика, а значит, и мой друг. Так что я должен его купить, а то поссоримся.
Достал из кармана кошелек, вынул символическую плату – пятачок, протянув его Доктору и убрал пакет в стол.
– Сюрприз рассмотрю попозже… Дела… Заходи через недельку или чуть позже. Думаю, к тому времени положительное решение по твоему вопросу будет принято, – добавил он на прощание.
И, действительно, недели через три Минздрав выделил Доктору дополнительное место в аспирантуру на кафедру Шефа.
– Только так все дела в институте и делаются, – подвел итог рассказу Доктора Дагестанец.
– Если ты не «свой», за все будешь платить. Да и «свои» тоже платят. Правда, «доит» их сам Шеф, но берет с них, как говорится, «борзыми щенками». Ты только посмотри: взял он аспиранточку – дочку главного редактора издательства. И тут же вне очереди книжку его напечатали. А книжку, эту, кто ему почти всю написал? Его же аспирант – сын заведующей кафедрой, где дочке Шефа пятерку на вступительном экзамене обеспечили. А вот и дочка заместителя министра, который под нее деньги и оборудование кафедральной лаборатории выделил. А что можешь ты – без папы и мамы? Ничего! Поэтому будь готов, как говорят в народе, горбатиться на него да первым автором в статьях и изобретениях ставить, а иначе ни публикаций, ни защиты тебе не видать! Теперь-то понял, куда ты попал?
«Да уж, попал, – в душе согласился Доктор. – И попал не за свои идеи или знания, а просто за деньги! Купил место в аспирантуру, как у фарцовщиков тряпки покупают. Хорошая компания! Один институтом управляет, другой членов Политбюро консультирует. А чем они от фарцовщика Помойки отличаются? Только тем, что не барахлом торгуют, а возможностью места в аспирантуру распределять. Правда, Помойка – честный фарцовщик, в тюрьме уже давно сидит, а эти лицемеры до сих пор на своих местах, да еще в почете и уважении. Но жизнь сама все на свои места расставит…»
Доктор и не подозревал, как скоро это произойдет. В июле перед началом вступительных экзаменов в институт Проректора – председателя приемной комиссии – задержали двое молодых людей в штатском прямо в его кабинете. И не одного, а вместе с родителями абитуриента одной из южных республик и чемоданчиком, набитым доверху денежными купюрами. Правда, в отличие от Помойки его не посадили, а тихо «замяв» дело, освободили от занимаемой должности. Но заведовать кафедрой оставили. Такие уж были порядки в институте. Но, думаю, такими они остались и сейчас…
Ну, а Доктор спустя месяц успешно сдал экзамены и был зачислен в аспирантуру на кафедру Шефа. Казалось, что впереди его ждет необыкновенно интересная жизнь и долгожданное открытие…
Глава 30. Склочница
Опорочить, ошельмовать и опозорить, а потом выставить полным дураком можно кого угодно. Особенно, если речь идет о забывшем свое место подчиненном. Ведь всем известна пословица: «Я – начальник, ты – дурак, ты начальник – я дурак!» Шеф – Кремлевский консультант, не понаслышке знакомый с методами КГБ, такой подход вполне разделял и умело этим правилом руководствовался, ибо в бывшем СССР по-другому и не могло быть. Достаточно вспомнить все «разборки» государства с диссидентами. К слову сказать, что и в нынешней России все осталось по-прежнему. Думаю, читателя не нужно в этом убеждать.
Так что разбирался Шеф с любыми непокорными, как чекисты с диссидентами, легко и просто, испытывая при этом глубокое удовлетворение. Ведь в ответ ему никто и ничего сказать не смел. И если появлялся на кафедре очередной борец за правду, Шеф «обрабатывал» его по полной программе. Правды добивается, значит – склочник; начальству письма пишет на несправедливость – сутяжник. А коли ты склочник и сутяжник, будь добр объясниться с «трудовым» коллективом, который и вынесет тебе заслуженный приговор, и порекомендует освободить теплое кафедральное местечко, на которое всегда найдется более лояльный претендент. Вспомнить, хотя бы историю с Отступником, бывшим когда-то любимчиком Шефа. Которого тот впоследствии «сгноил» только за то, что как-то услышал о себе неприглядную, но правдивую историю о мелком плагиате…
И система эта, никогда не дававшая сбоя, всегда выручала Шефа, когда нужно было избавиться от слишком беспокойных людей. От ординаторов и аспирантов до ассистентов и доцентов все это понимали и старались вести себя соответственно. И вдруг, на тебе, сюрприз: появившаяся невесть откуда девица-ординатор посмела настрочить жалобу на него самого – Ректору и Декану. Обучают, мол, ординаторов на кафедре плохо.
«Лекций нам не читают, занятий никаких с нами не проводят. А просто заставляют работать врачами в общетерапевтическом отделении…» – с покрасневшим от бешенства и злости лицом читал Шеф эту, как он считал, «кляузу», любезно переправленную ему из деканата ординатуры и аспирантуры с просьбой «разобраться и отреагировать».
«И сделать ей ведь ничего нельзя. Выгнать бы ее, но от целевого ординатора из городского управления здравоохранения так просто не отделаешься. И что, до конца ее ординатуры терпеть подобные выходки? А потом еще и удостоверение об окончании с благодарностью выдать? Проучить ее нужно хорошенько, чтобы вела себя тихо и нос не совала, куда не следует! Лучше с Завучем посоветоваться, – решил Шеф, немного поостыв и все обдумав. – Вместе и подумаем, как с этой «писательницей» и ее письмом разобраться…»
– А что тут волноваться, – успокоила его приглашенная в кабинет Завуч, ответственная за работу с ординаторами, прихватившая с собой на всякий случай и Парторга.
– Устроим собрание по поводу очередного выпуска ординаторов. И пусть те, кто идет в аспирантуру, сделают доклады по выбранным ими темам. Вот Декан и убедится, какие достойные врачебные кадры выходят из стен клиники. И тогда поймет, что жалобы эти пишет обычная склочница, случайно попавшая на нашу кафедру.
Шеф идею одобрил и через пару недель в кафедральном конференц-зале Доктор, как и его будущие коллеги по аспирантуре, рассказывал об уже проведенных и намеченных исследованиях по предстоящей диссертационной работе. Декан слушал счастливчиков – новоиспеченных аспирантов, и в такт бубнящим о своих «достижениях» будущим ученым одобрительно кивал головой. Некоторым из них, к удовольствию Шефа, еще задал и несколько вопросов. А под конец спросил, начиная с Доктора:
– Нравится вам здесь на кафедре учиться и работать?
Тот, не задумываясь, ответил:
– Да, очень. И особенно приятным для нас было доброжелательное отношение к нам – ординаторам – таких людей как…
Тут он выдержал небольшую паузу и, как-то по-особенному приветливо (а может, и ехидно?) улыбнувшись, перечислил всех своих недоброжелателей – Завуча, Куратора, Стукача и Парторга. Наверное, просто, не смог удержаться.
Шеф отчего-то насупился, а Декан улыбнулся, обращаясь с вопросом уже к другому – пробившемуся в аспиранты молодому брюнету. И ожидая услышать в ответ незатейливое «да» или, может, «очень нравится», изумился до крайности (только что рта не разинул!), когда прозвучал монолог с характерным кавказским акцентом:
– Эта… Клиника, каторая, канечна, имеет научные традиции, а значит, станет для нас настоящая научная школа…
К слову сказать, бóльшая половина аспирантов на кафедре была с Кавказа. Уж очень хотелось местечковым начальникам разного ранга остепенить детишек «на самый лучший кафедра страны», какой считалось вотчина Шефа…
Ну, а Шеф тут же, довольно улыбаясь, добавил:
– Вот вам и ответ на все вопросы, так и доложите Ректору. Потом, наклонившись к уху Декана, «доверительно» шепнул:
– Ну, а письмо, эта Склочница или по чьему-то наущению, или просто из зависти написала… Мы с ней еще разберемся.
И в заключение взял инициативу в свои руки:
– Вот так в ординатуре на нашей кафедре воспитываются квалифицированные врачи: они посещают научные конференции, читают медицинские журналы, делают доклады на клинических разборах. И без преувеличения можно сказать, что они каждый день, каждый час и каждую минуту чувствуют рядом поддержку старших товарищей – ассистентов, доцентов и заведующих отделениями.
Тут Доктор вспомнил, как его «прессовали» на первом году ординатуры Куратор и Завуч, как Стукач пакостил ему и разносил о нем по кафедре грязные сплетни, и как Шеф реагировал на все это, и мысленно прокомментировал:
«Знаем мы вашу поддержку, прочувствовали ее на своей шкуре!»
– Но есть и другие, если их можно вообще считать врачами, – продолжил Шеф – они не посещают научных конференций, не читают медицинских журналов, не участвуют в клинических разборах. А каждый день только и ждут окончания рабочего времени, чтобы (тут Шеф помог себе изящным жестом руки) «испариться» из своего отделения.
Изобразив на своем лице возмущение и выдерживая его секунд десять для коллектива, который должен был, по его мнению, так же единодушно осудить Склочницу, Шеф, выразительно глядя на нее, продолжил свою речь:
– А потом они почему-то жалуются на недостаточную программу подготовки! Конечно, неприятно, когда в нашем здоровом коллективе появляется какая-нибудь Склочница, – в голосе Шефа появились обличительные интонации (при этом он как бы обращался к Декану), – но трудовой коллектив всегда с такой разберется!
«Да, уж, – подумал Доктор, вспомнив расправу Шефа с Отступником. – Кто здесь самый большой склочник, это еще вопрос!»
Парторг, Завуч, Стукач, а с ними и все присутствующие на собрании немедленно обратили свои взоры на провинившуюся Склочницу, которая сидела красная как рак (а может, и багровая, как свекла), «прибитая» Шефом к позорному столбу для дураков и бездельников. Хотя, по сути, в своей жалобе она написала чистую правду. Тематических лекций ординаторам не читали, занятий и семинаров не проводили. А просто использовали в качестве врачей в отделениях больницы, где они выполняли всю работу вместо городского персонала, получавшего, кстати говоря, зарплату и за ординаторские палаты. И конечно, врачам со стажем от такой «ординатуры» вряд ли можно было получить что-то полезное. Только что, разве, удостоверение о пройденной специализации.
Декан же, не знавший порядков в клинике Шефа, был вполне доволен, не подозревая, какой спектакль ему устроили заранее подготовленные аспиранты. И вся правда о том, что вместо обучения ординаторы трудятся, как говаривал Доктор, в «отделении для умирающих» (терапии, где «навалом» лежали старики и старухи со своими хроническими болячками), так и затерялась вместе с «клеветническим» письмом правдоискательницы. А Доктор, в свою очередь, подивившись еще одним талантом Шефа – строить «потемкинские деревни», понял главное: не Стукача и Завуча с Парторгом, а его – Шефа – предстоящие три года нужно опасаться больше всего…
Дней через десять после «выпускного» собрания Доктор встретил как-то «заклейменную» Склочницу, к которой это имя с того памятного дня и прилепилось. Всегда уверенная в себе, с вызовом во взгляде, теперь она выглядела совсем по-другому: молчаливой, невзрачной и тихой, как мышка. Но окружающим было не до нее, как и Доктору, у которого на носу был первый аспирантский год…
Глава 31. Кремлевский Легочник
Начало первого аспирантского года оказалось неудачным. Вместо того, чтобы продолжить свои исследования, начатые в ординатуре, Доктору пришлось заняться оформлением огромного количества бумаг для утверждения диссертационной темы в Ученом совете института. Сидя за пишущей машинкой, он с недоумением рассматривал очередной бланк с бредовыми вопросами типа «сроки выполнения работ», «ожидаемые открытия, изобретения или рацпредложения», «экономический эффект от внедрения» и прочей чушью, обязательной для плановой науки развитого социализма.
«Да, – размышлял Доктор, рассматривая весь этот бюрократический бред, – вряд ли бы Ньютон открыл свои законы при социализме! Его бы прежде подобные бумаги доконали! Или закон всемирного тяготения… Сначала запланируй, а потом уж открой!».
«А уж каким окажется результат исследования зеленых и вонючих соплей, наверное, и самому Господу Богу неизвестно!».
Здесь автор хочет напомнить читателю, что заведующий кафедрой – Шеф – «свалил» на Доктора совершенно неподъемную тему по исследованию транспорта слизи и очищению бронхов от мокроты, которую на кафедре не могли осилить, как ни старались. Ну, а Доктор, вынужденный этим заниматься, называл эту тему просто – «исследование соплей»…
Но хочется или не хочется, даже для «сопливой» темы приходится бумажки эти заполнять. Придумывая попутно черт знает какую отсебятину, да еще в трех (!) экземплярах. Один экземпляр для кафедры, второй – для института, а третий – для Минздрава.
«Хотя, по правде говоря, когда все утверждено, результат – успешная защита – обеспечен на сто процентов! Запланированное исследование. Даже если и полный бред в итоге…», – успокаивал себя Доктор, когда оформлять эти бумажки и собирать подписи на них становилось просто невмоготу.
Особенно напрягала необходимость «отлавливать» Шефа по утрам у его кабинета, чтобы тот поставил небрежно, на ходу, три очередные закорючки-подписи на новой «порции» документов. А на ходу потому, что Шеф стал отчего-то редко задерживаться на кафедре. Хотя и появлялся, как водится, регулярно на утренней конференции. А всезнающие Парторг и Завуч с важным видом и поднятым кверху указующим перстом шептали «по секрету», что Шеф сейчас ну уж очень как сильно занят в Кремлевском управлении со своим новым подопечным – Легочником.
«Вот и настал звездный час Шефа!» – шептались между собой кафедральные, обсуждая стремительные перемены, происходившие в политической верхушке советского общества, будто ощущая свою принадлежность к чему-то важному. А перемены эти были действительно стремительны, хотя и вполне предсказуемы. Как и участь любого человека, пережившего семидесятилетний рубеж.
«Одни после смерти попадают в рай, другие в ад. Но члены Политбюро станут все депутатами РАЙсовета», – мрачно шутил Доктор, указывая пальцем в небо.
Так и выходило. Вначале отбыл туда Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель президиума Верховного совета, пятикратный герой и прочая, прочая, прочая… За ним последовал и его приемник, ранее возглавлявший КГБ и прославившийся тем, что начал правление с укрепления в стране дисциплины труда: менты и чекисты отлавливали несознательный элемент, сбегавший в рабочее время за покупками в гастрономы и универмаги, чтобы успеть отовариться днем. Ибо к вечеру прилавки всех магазинов всегда оказывались пустыми.
Но видно, Богу не понравился бывший КаГэБист с его диктаторскими замашками. И следующим к власти пришел непонятно откуда взявшийся Легочник. Широкие массы трудящихся о Легочнике, как говорят, «знать не знали и слышать не слышали», пока не увидели его на погребении КаГэБиста в качестве председателя похоронной комиссии. Но поскольку с этой временной должности прямиком попадали в генсеки, всем стало ясно, кто возглавит государство в очередной раз. Только вот надолго ли? Тучный и старый, с одутловатым лицом, приподнятыми к ушам плечами (из-за выраженной эмфиземы легких), с трудом взбиравшийся на трибуну мавзолея, он тоже не внушал никаких надежд на перспективу.
Но для Шефа это и стало тем самым звездным часом, которого ждут, ждали и всегда будут ждать кремлевские «генералы» от медицины. Заполучить больного по своей специальности правителя означало также заполучить и долгожданный профильный институт, и новых сотрудников в его штате, и соответствующее финансирование. Ну, а дальше, и звание академика, и награды, и прочие блага во все времена (а не только при «развитом социализме»), положенные лишь избранным. Хотя для Шефа более важными представлялись не блага, а власть. Возглавить всю пульмонологическую науку страны! Чтобы из Москвы, а не из Ленинграда, где находился Всесоюзный НИИ пульмонологии, исходили руководящие идеи и методические указания.
По правде говоря, НИИ этот в Ленинграде очень раздражал и вызывал зависть у Шефа, как своим научным авторитетом, так и статусом ведущего научного учреждения СССР. Раздражал до такой степени, что он прилагал все усилия и связи, чтобы одного из конкурентов – профессора и заслуженного деятеля науки – не подпустить к членству в Академии. Ведь это он – куратор членов Политбюро, должен был, по здравому разумению, быть первым из академиков и руководить советской наукой! И нынешний глава государства – Легочник – должен был ему в этом помочь…
– Наслышан, наслышан о ваших научных успехах, – повторил несколько раз новый Генеральный секретарь, тряся Шефу руку.
– Вот и статью о вашей клинике прочел в последнем выпуске любимого журнала. Теперь верю, что сможете мне помочь, – продолжил Кремлевский Легочник, правда, без особой уверенности в голосе.
Ведь помнил он своего предшественника – КаГэБиста, да и конец его скоропостижный, наступивший неожиданно для всех. А Шеф тогда был одним из его личных консультантов и заверял о хорошей перспективе еще на пару лет правления…
«Вот и не сбылись надежды, – пришла Легочнику другая мысль в голову. – Но с другой стороны, тот страдал почками, и вряд ли личный консультант-терапевт мог ему помочь. А я совсем иное дело – с моими легкими ему все карты в руки. Он ведь первый в стране специалист – терапевт и пульмонолог! Всего сорок четыре года, а уже в Академии наук!».
От этой мысли лицо Кремлевского Легочника повеселело, и он в очередной раз вспомнил, как неожиданная кончина КаГэБиста оказалась ему на руку: в разброде и растерянности от свалившегося сверху мора на членов партийного руководства, Политбюро в спешке так и не нашло другого кандидата на управление страной.
«Теперь он (имея в виду Шефа) все силы приложит, чтобы оправдать оказанное ему высокое доверие, – мысленно рассуждал новый глава СССР, – и не станет, как от КаГэБиста в прошлый раз, открещиваться, что, мол, почки – это не его профиль… Вон сколько всего наизобретал для астматиков… Не будет же центральная пресса печатать, что попало»…
Ну, а Шеф, стоя перед ним навытяжку, пытался найти приемлемый ответ, позволяющий получить отсрочку по времени, теперь уже с сожалением думая о своей популярности:
«И зачем я только согласился на это интервью? И статья-то никчемная, и пользы-то от нее, в общем-то, никакой. Страна должна знать своих героев», – с раздражением вспомнил он слова заместителя редактора, пристроившего свою дочурку в аспирантуру на его кафедру.
«А сколько потом пришлось отбиваться от писем больных трудящихся! Вот теперь думай, как лучше от статьи этой откреститься!».
Но подумал одно, а сказал другое – пришли все-таки на язык спасительные фразы:
– Обязательно вам поможем! Не только свои, но все новейшие зарубежные методы будем применять. Не все у нас еще есть. Конечно, был бы у меня свой институт (тут он изобразил на лице глубокое сожаление), не только свои, но и все мировые достижения в здравоохранение бы внедрили! Но что сделаешь на базе обычной московской городской больницы?
– В перспективе и это можно решить, – покровительственно улыбнулся Шефу его новый подопечный. – По результатам вашей работы примем нужное решение в правительстве. Думаю, пока все, что считаете нужным, внедряйте здесь, в Кремлевском Управлении. А сможете меня подлечить, рассмотрим и ваше предложение по институту…
Выходя из приемной Кремлевского Легочника, Шеф мысленно представлял себя директором будущего института пульмонологии в Москве, надеясь, что тот под его опекой протянет еще хотя бы пару лет. Да и Легочник надеялся на это, наивно полагая, что в Кремлевском Управлении его пользуют самые выдающиеся врачи. Но забегая вперед, скажем: зря надеялся. Ведь недаром среди выпускников московских медицинских ВУЗов ходила поговорка: «В Кремлевской клинике полы паркетные, а врачи – анкетные». Но «правильная» анкета, как оказывается часто, еще не гарантия правильного лечения…
К слову сказать, и сам Шеф был типичным «врачом анкетным»: практически всю ординатуру он просидел в кафедральной лаборатории, проводя биохимические исследования. И забегая на обходы в свои палаты, думал вовсе не о лечении астматиков, а о досрочной защите будущей диссертации. Так же – досрочно – проскакал и из ассистентов в профессора – заведующего кафедрой, а затем и в члены-корреспонденты. Поэтому-то и некогда было ему, торопливому, постигать врачебную науку. Бывало, на своих ежемесячных обходах и впросак попадал, но при этом всегда весьма искусно выкручивался. Как-то, будучи в глубоком раздумье, начал выслушивать пациента сквозь толстенную больничную пижаму, не замечая, что тот еще не успел раздеться. А когда заметил, не сконфузился, а с покровительственной улыбкой объявил, указывая на свой стетоскоп: это новая модель – все слышно даже через одежду. Ну, а окружающие в палате только рты разинули от удивления. Тут уж ничего не скажешь: Шеф всегда так успешно мог все поставить с ног на голову, что заслужил в своем кругу прозвище «дипломат». Но тут я, читатель, немного отвлекся. Так что вернемся к рассказу о Кремлевском Легочнике…
На следующий день с появлением Шефа в Кремлевском Управлении начался аврал: во все концы света – от Швейцарии и Германии до Японии и Австралии отсылались десятки факсов. Запросы эти направлялись медицинским и фармацевтическим фирмам, ведущим ученым – иммунологам, фармацевтам, биохимикам и прочим с одной целью: получить самую свежую информацию о новейших методах лечения, самых эффективных лекарственных препаратах и медицинской технике, чтобы закупить все необходимое для скорейшего лечения Кремлевского Легочника. От имени правительства СССР в Москву для консультации пригласили самых авторитетных ученых. Разослали приглашения и стали ждать ответов…
Ждать особенно долго не пришлось: кто же откажется от оплаченной поездки в эту таинственную страну – Россию, где по Красной площади зимой бродят медведи, а народ питается исключительно блинами с икрой да запивает все это водкой. Да и фирмы, производящие лекарства и медицинскую технику, оперативно выслали каталоги и прайс-листы. Через пару месяцев все было согласовано и закуплено, а в Москве в личных апартаментах генсека в Кремлевском Управлении собрался представительный консилиум. А как он проходил и чем закончился, Доктору поведал его коллега по аспирантуре – Иммунолог.
Глава 32. Консилиум
Иммунолог был значительно моложе Доктора. Во-первых, он не служил в армии, а во-вторых, окончил только один институт. Причем учился он всего пять лет – на факультете, где готовились будущие научные кадры для медицинских исследований. В некотором смысле факультет этот был экспериментальным: он был единственным на всю страну и назывался «медико-биологическим». И специальности там были соответственные: медицинская кибернетика, биохимия, иммунология и прочие.
Когда-то и Доктор, решивший получить второе образование, тоже хотел было поступать на этот факультет и специализироваться по биохимии. Но, просмотрев программу обучения, понял, что там все – от математики до медицины – преподавалось в урезанном виде. С точки зрения точных наук делать ему там было нечего: многое из того, что на факультете преподавали, он изучал в военно-химической академии. А вот «урезанная» медицина, с которой работу вряд ли найдешь, его не устраивала. В результате его выбор пал на лечебный факультет, где все медицинские науки преподавали в полном объеме, и в будущем всегда можно было прокормиться просто, выписывая трудящимся лекарства в районной поликлинике. Ну, а трудиться по первой специальности – инженера-химика – Доктор не горел желанием, хотя место заместителя начальника цеха на крупном химическом заводе (правда, с испытательным сроком) ему в бюро по трудоустройству (в СССР они существовали повсеместно) предложили сразу же. Посетив для интереса предложенное предприятие, он с ужасом узнал, что бичом для здоровья местных рабочих был рак различной локализации, ибо там производились довольно-таки ядовитые анилиновые красители. И, несмотря на бесплатное питание, молоко за вредность и приличную по тем временам зарплату, Доктор от подобной перспективы категорически отказался. Другой работы, кроме вольнонаемного сотрудника местного военкомата, ему не предложили, и он решил продолжить свое образование. А параллельно с учебой нашел себе и выгодную «халтуру» выездного фотографа, работая со своим приятелем Напарником.
Иммунолог, в отличие от Доктора, среднюю школу окончил в четырнадцать лет. Затем, через пять лет учебы, в двадцать с небольшим, пришел уже в аспирантуру к Шефу, который искал себе молодого перспективного выпускника – иммунолога. Ведь иметь при кафедре научную лабораторию, в которой не было ни одного сотрудника по этой специальности, выглядело не совсем солидно, поскольку называлась она лабораторией «аллергологии и клинической иммунологии». Приглашенный «на смотрины» Шефом на научную конференцию кафедры, Иммунолог сделал заранее подготовленный доклад об иммунной системе, астме и аллергии. Говорил он уверенно, спокойно, с детальным знанием этого вопроса, а главное – просто и ясно, что отличает истинных знатоков в своей области. При всех своих достоинствах он был родом из скромной интеллигентной семьи, и в свои уж очень молодые годы был женат и имел двоих детей. В общем, по всем параметрам он оказался вундеркиндом, причем, как любили подчеркивать кадровики советских времен, морально устойчивым и политически грамотным. Это очень устраивало Шефа, которому был нужен человек не только умный, но и нуждающийся в деньгах.
«Предложи такому хорошую должность и зарплату, и он будет тебе всегда предан и благодарен всю жизнь», – рассуждал Шеф, подписывая Иммунологу бумаги в аспирантуру.
А поскольку будущий аспирант с женой и двумя детьми вряд ли прокормился бы на одну лишь стипендию, Шеф оформил его исследователем-иммунологом в Кремлевское Управление, причем трудиться Иммунологу приходилось в основном на кафедре. Так что с момента своего утверждения Иммунолог был благодарен и очень предан Шефу. Хотя сразу следует сказать, что эта преданность никогда не граничила с холуйством, коим всегда отличалась бóльшая часть сотрудников на кафедре Шефа. Вот так и случилось, что, выполняя иммунологические анализы для контингента Кремлевского Управления, Иммунолог стал свидетелем того, как Шеф «подправлял» здоровье Кремлевскому Легочнику. И как-то при случае рассказал об этом Доктору – своему коллеге по аспирантуре…
Консилиум под Кремлевского Легочника собрался представительный. На него пожаловали многие известные личности, публиковавшие научные труды в престижных журналах по клинической и экспериментальной медицине. И Шеф, изложив вкратце проблемы Легочника, с нетерпением ожидал, что же они будут предлагать для лечения его высокопоставленного пациента. Но, как говорили в старину, вышла большая конфузия…
Оказалось, что светила те иностранные были как бы не совсем врачами – они были УЧЕНЫМИ, и большую часть своих исследований проводили в лаборатории. Поэтому-то предложить что-нибудь дельное в лечении не смогли, хотя и рассказали много интересного. Один из них – фармаколог от известнейшей швейцарской компании, производящей препараты для астматиков, рассказал о разработанных его группой новейших лекарствах. Одно из них блокировало выработку аллергических антител, а другое особым образом тормозило воспалительный процесс в легочной ткани.
– Все животные с индуцированным аллергическим воспалением на наших препаратах выжили, а в контрольной группе издохли! – триумфально закончил он свое сообщение, добавив в самом конце, что лет через пять начнутся клинические испытания на добровольцах.
Тут Шеф натурально загрустил, ибо понимал, что его подопечный может и двух лет не протянуть без ежедневных капельниц. А через пять лет уж точно генсек новый придет к власти. Но тут, забегая вперед, скажем: если бы он узнал, что это произойдет совсем скоро, то не просто загрустил, а впал бы в отчаяние от такой безнадеги.
Другой – иммунолог по специальности (вроде даже нобелевский лауреат) из Скандинавии – начал рассказывать о том, как с позиций его исследований можно воздействовать на иммунитет, чтобы восстановить нормальное функционирование легких и всего организма. Шеф тут, конечно, воодушевился, предвкушая немедленную командировку в клинику скандинава для обмена опытом, а там и будущий успех в деле восстановления здоровья Кремлевского страдальца. Да не долго радовался: оказалось, что ученый-скандинав пока только собачек пользует, а до людей еще не дошел.
Что до остальных светил, то все сошлись во мнении, что медицинская наука бессильна помочь в столь запущенном случае. Так что в реальности выходило все очень грустно: то, во что Шеф уже было поверил, читая рефераты из научных журналов, пока предназначалось только животным – этим страдальцам экспериментальной медицины. И надеяться на то, что «заграница нам поможет» (как говорил гражданин О. Бендер), не приходилось. На этом консилиум и закончился…
На следующий день после культурной программы с Большим театром, водкой, блинами с икрой и осетриной консультанты разъехались по своим странам. Ну а Шеф, оставшись на родине, должен был хоть что-то придумать для спасения своей репутации новатора, ибо понимал, что за эуфиллин с преднизолоном, которым поголовно лечили всех астматиков СССР, собственного института у него не будет. А Кремлевскому Легочнику нужно было предложить что-то особенное, что, может быть, и не помогло бы, но нужное впечатление произвело.
«Целителя какого или метод народный подобрать? – подумалось тут ему. – Ясно ведь, что все равно не жилец… Это ведь как еще преподнести. Главное, чтобы под моим руководством…»
Глава 33. Первооткрыватель
Вдохновленный новой идеей, Шеф решил проработать сей вопрос, хотя ко всякого рода самодеятельности относился всегда скептически. Но, к его удивлению, кудесников и целителей в Стране Советов оказалось навалом. Кто-то предлагал особые способы дыхания, кто-то – народные рецепты, а кто-то весьма успешно лечил обычным наложением рук, исправляя предыдущим генсекам «поврежденную ауру». Некоторым членам Политбюро это вроде бы даже и помогало, хотя, в конце концов, все равно все благополучно поумирали. И хотя полагаться на подобный опыт было, с точки зрения Шефа, неразумно, он все же одного – самого известного в народе врача – Первооткрывателя, учившего астматиков правильно «задерживать дыхание», пригласил выступить в свою клинику. О Первооткрывателе этом Шефу рассказала Доцент еще год назад, и добавила, что, мол, ходят среди больного народа легенды, как болезнь от правильной задержки дыхания исчезает напрочь!
«Вот и послушаем этого «народного академика», – заранее приклеив Первооткрывателю ироническое прозвище на случай провала всей этой затеи решил Шеф».
При этом он резонно рассудил, что если у Легочника и возникнут проблемы, то уж точно не от какого-то там дыхания, а скорее, от отсутствия оного. Далее, читатель, я перескажу эту историю почти дословно, так, как она была описана в дневнике Доктора и которую много позже он выложил в Интернете.
О методе Первооткрывателя слышали многие. Еще в 50-х годах он заметил, что у некоторых астматиков приступы облегчаются от задержки дыхания. Тут его и посетила идея о том, что это связано с углекислотой, которая накапливается в легких и крови, «устраняя» астму. И с его легкой руки возникла теория, что все болезни организма – от астмы до гипертонии и геморроя – возникают от недостатка СО. Теоретическая ценность этих взглядов была весьма сомнительной, но на практике использование такого метода дыхания действительно приносило некоторым астматикам, да и гипертоникам тоже, временное облегчение. Но, увы (!), не излечивало ничего, несмотря на рекламу автора. Тем не менее, возник интерес к этому феномену. Были проведены клинические испытания в учреждениях здравоохранения, особенно в детских: ведь метод не требовал лекарств! И часть советских профессоров-педиатров дали Первооткрывателю свои положительные отзывы. Но для полного признания изобретения требовался положительный отзыв главного московского «генерала от легких и астмы» – Шефа.
Шеф – в то время один из ведущих консультантов Кремлевского Управления – был явным фаворитом Политбюро, опередив в чинах и званиях многих тогдашних ветеранов советской медицины, отчего ему многие завидовали, а в душе даже побаивались. Скорее даже не многие, а все, как один. Естественно, кроме Первооткрывателя, который никак от него не зависел. Потому-то он без ложной скромности и заявил, выйдя на кафедральную трибуну: «Здравствуйте! Я пришел, чтобы научить вас лечить астму». До сих вспоминается глубокое изумление «старших товарищей» – доцента-парторга, второго профессора, самого Шефа, его ассистентов, и веселые лица аспирантов и ординаторов. Состояние самого Шефа можно было выразить словами известного поэта: «…король из белого становится желт!» Тем не менее, ему позволили еще немного повысказываться в том же духе, но потом все закончилось скандально: сотрудники кафедры смеялись, а соратники новатора (которые везде его сопровождали) выкрикивали лозунги про косность советской науки и непризнанного гения – своего кумира…
Шеф, конечно, был в ярости от этого балагана и решил, что с него достаточно альтернативных медицинских практик.
«Я тебе еще припомню это все», – мстительно подумал он, и на этом «конференция» закончилась.
Забегая вперед, скажем, что в отместку за непочтительное к себе отношение Шеф попытался впоследствии разобраться и с Первооткрывателем, и с его методом. Но расскажу я об этом немного позднее. Ну, а что до Кремлевского Легочника, то, как утверждают финны, если человеку не помогает водка и сауна, значит, его болезнь смертельна. И в этом смысле тому рассчитывать уже было не на что…
А раз уж зашел разговор о водке, заметим все же, что многим она помогает. Хотя и по-разному: одним – расслабляться, другим – становиться алкоголиками. Может, все дело в дозе, а может – в самой жизни. Точно неизвестно. Зато точно известно, что алкашей в стране много. «Нас тьмы и тьмы, и тьмы…», – как написал поэт Александр Блок. И, как бы ни казалось странным, именно эта армия алкоголиков повлияла (правда, косвенно) на судьбу огромной империи, занимавшей шестую часть земного шара. Ведь именно в СССР на отравившихся алкашах с печеночной недостаточностью полвека назад начали испытывать гемосорбцию, а проще говоря, очищение крови. Как это повлияло на судьбы миллионов людей, я расскажу далее…
Глава 34. «Очищение» организма
«…И пьяницы с глазами кроликов in vino veritas кричат». Так, кажется, писал тот самый Блок, который и сам был не прочь выпить чего-нибудь особенного и выдержанного. Но особенное и выдержанное пили давно – еще до революции. В советское же время пили не только водку с портвейном (о чем писал Булгаков), но и все, что попадет под руку. Особенно с похмелья. Тут уж погулявший накануне гражданин никогда не останавливался ни перед чем, чтобы поправить самочувствие. Сейчас, правда, это сделать просто. В любом ларьке с утра страдальца ждет заветная бутылка пива. А у магазинов с продуктом покрепче, как и в советские годы, тусуются любители сообразить на троих.
А вот раньше! Когда водкой начинали торговать только после одиннадцати часов, а душа требовала уже с шести утра, чего только народу не приходилось выдумывать! Читатель может и не знать, какую гадость употребляли в советское время, чтобы в очередной раз получить незабываемое ощущение алкогольного «просветления». Поэтому я немного всех развлеку, рассказав об этом, тем более что все, в конечном итоге, и привело к изобретению весьма эффективного метода спасения отравившихся алкашей…
Классическим средством для опохмела ранним утром был лосьон после бриться «Огуречный». Тут тебе и выпивка, тут же и закуска в одном флаконе. Нужно только разбавить водичкой. Хотя многие любили и погорячее, заглатывая семидесятиградусный парфюмерный продукт. Ставший, кстати, весьма дефицитным после того, как его распробовали все любители ранней выпивки в Советском Союзе.
Но нашему человеку дефицит не помеха: если нет лосьона «Огуречного», он будет пить «Розовый», противно пахнувший розовым маслом, но точно так же здорово опохмелявший. Нет лосьонов – наш человек покупает одеколон. «Тройной»! Его, кстати, выпускают до сих пор. Автор может поклясться, что видел недавно группку из трех бомжей, покупавших шесть флаконов «Тройного». Очень удивился: это ведь в советские времена «Тройной» был дешевле любой чекушки, а сейчас за эти деньги можно в ларьке дешевой водки купить? Но потом понял: дешевая водка из ларька может оказаться «левой». От нее можно и потравиться, а вот от фирменного «Тройного» – никогда. Он, как «Но-Шпа», – всегда работает!
Да и Доктор в армии не пренебрегал «Тройным» в трудное время – во время полевых учений, когда нужного продукта не было и в помине, а день рождения приятеля отметить – святое дело!
«Берешь пол-литра «Тройного», – писал он в своем дневнике, – и тоненькой струйкой пропускаешь его через фильтрующую коробку противогаза. На выходе имеешь почти столько же чистейшего семидесятиградусного спирта. Добавляешь нужный объем родниковой воды, и получаешь почти литр отличной водки. Смирнофф отдыхает!»
В отличие от Доктора, алкаши – любители ежедневной выпивки – денег в достатке не имели, а противогазов или фильтрующих коробок от них и в глаза не видели. Поэтому они употребляли «Тройной» по-своему: разбавляли обычной водопроводной водой и пили, давясь от тошноты и рвоты, занюхивая это пойло рукавом. Правда, тошнота длилась недолго, и минут через пять алкаш чувствовал себя не хуже, чем обеспеченный гражданин после армянского коньяка.
Но такую роскошь, как «Тройной», могли позволить себе только «аристократы», с полным карманом мелочи. Алкогольный же люмпен, напрягая испитые мозги, изыскивал к употреблению более дешевый продукт. Вот, например, болгарская зубная паста «Поморин»: два тюбика пасты на пол-литра воды из-под крана. Выдавил, размешал, выпил. И балдеешь. Но это еще так себе, совсем не вредно, а может, и полезно – для собственных зубов. А как вам такая рецептура: клей БФ-2 (4,6) выдавливаешь в банку с раствором соли, интенсивно перемешиваешь, а после отстаивания пьешь… Осадок – яд, его вместе с банкой выбрасываешь.
А вот еще ничего себе рецептик: на ломоть высушенного хлеба с коркой намазывали банку гуталина для обуви. Только черного цвета! Почему черного? Не могу сказать. Может, в нем градусов было больше? Когда хлеб промокал насквозь, черная масса с хлеба счищалась, и продукт был готов к употреблению. «Пьяный хлеб» назывался.
А если, как говорит название известного фильма, «вспомнить все», то список расширяется: тут и антифриз, и тормозная жидкость, и копеечные спиртовые настойки, которыми были завалены аптеки. Некоторые, правда, оказывались смертельными, но это пьющий народ, искавший забвения от постылой советской действительности, остановить не могло…
Алкогольные эксперименты продолжались бесперебойно, хотя многие «герои» и пали в неравной борьбе. Но чтобы «герои» не гибли, их стали спасать посредством очищения отравленного организма. Поскольку, к счастью для всех алкашей, к тому времени в стране была разработана упомянутая уже процедура по очищению крови – гемосорбция…
Сейчас уже трудно вспомнить (сам автор тоже не в курсе этого), с чего началось триумфальное шествие по стране метода под названием «гемосорбция». То ли со спасения алкоголиков в коме, то ли еще для чего. Но, судя по количеству выпивавшейся тогда в стране водки, одеколона, денатурата и прочей гадости, да и по количеству острых гепатитов и хронических циррозов с печеночной недостаточностью, именно с них. К примеру, кто знает сейчас, что такое «болезнь сантехника»? Основная масса граждан даже с медицинским образованием (не говоря уже о простых обывателях) об этом давно забыла. Но ветераны советской медицины сразу вспомнят о жутко агрессивном алкогольном гепатите, который через пару лет, а иногда и через год приводил к циррозу печени, печеночной недостаточности и коме. А развивалась эта болезнь просто: придет, бывало, сантехник в квартиру на вызов, подкрутит пару гаек разводным ключом и за это требует, как минимум, на бутылку водки. Тогда она стоила трояк. Но давали ведь только на бутылку, поэтому на закуску не хватало. И так в каждую смену – дали трояк, иди за водкой. Если «повелитель кранов» был жадным, цирроз ему был обеспечен через год: шутка ли, по бутылке каждый день! Ну, а если делился с коллегой по цеху, жизнь продлевалась аж в два раза. Думаете, я выдумываю? Ничуть! Вон даже фильм сняли про такого героя – «Афоня». Может, кто из читателей и видел. Конец там, правда, нереальный: ну не мог каждый день в стельку пьяный сантехник заполучить себе в итоге симпатичную девушку, как в том фильме. Потому что гепатит и цирроз при такой жизни заполучить гораздо проще! Ну, тут я что-то опять отвлекся от темы…
Не в этом главное. А в том, что кому-то в голову пришла идея спасать отравившихся граждан в коме, пропуская их кровь через активированный уголь, как это Доктор проделывал с «Тройным» одеколоном. Конечно, делать решили это по-другому: кровь пропускали не через коробку от противогаза (их бы на всех вряд ли хватило!), а через банку с физиологическим раствором, в котором плавали шарики активированного угля. Уголь этот и должен был впитывать в себя все яды и токсины, отравляющие организм страдальца. Разработчики хотя и не задумывались особенно о последствиях такого варварского обращения с кровью, все же вначале опасались. Ведь немалая часть кровяных клеток – всяких там лейкоцитов с эритроцитами и прочими – превращалась просто в ошметки. Но зачем переживать о здоровье какого-нибудь испытуемого алкаша, «торчащего» в блаженной коме после выпитой бутылки мебельной морилки. Без процедуры помрет, а с ней, может, и спасется. А помрет, черт, как говорится, с ним. Помрет – найдут другого. Не на членах же родного Политбюро КПСС испытания проводить! Ведь их там, сердешных, и трех десятков не насчитывалось. А алкашей в СССР были миллионы!
В итоге выяснилось, что, несмотря ни на какие потери эритроцитов, алкаши оставались живыми и очень даже быстро выходили из коматозного забвения. А метод этот оказался настолько эффективным, что профессору, внедрившему его, пожаловали престижную советскую премию, звание академика и собственный институт. Конечно, как это обычно бывает, не получили ничего (или самую малость) разработчики самой технологии или сорбентов на основе активированного угля. Но это не так уж и важно. А важно то, что в советской медицине начался настоящий ажиотаж по очищению крови в организме. И где только эту самую гемосорбцию не применяли: от хронической мигрени и ревматизма до аллергии и астмы. И конечно же, Шеф оказался первым из новаторов, «очищавших» кровь несчастных астматиков с целью «полного выздоровления». А точнее – с целью защиты диссертаций. Ведь, по правде говоря, количество всех защищенных диссертаций по этой теме превысило количество поправивших здоровье от этого метода граждан. И хотя по всей стране было несколько случаев заражения вирусным гепатитом (из-за плохо стерилизованной техники), развития гемолиза (распада эритроцитов) крови и даже фатальных исходов, ничто не останавливало энтузиазм Шефа. Ибо научный антураж этого метода лечения производил мощный гипнотический эффект на членов Ученого совета. А уж словесный антураж совсем поражал воображение: «Экстракорпоральная гемосорбция и рецепторная функция иммунокомпетентных клеток при тяжелых формах бронхиальной астмы» – вот только один из образчиков успешно защищенной диссертации.
В общем, передовая советская наука с триумфом служила здоровью советских людей! Интересным было только одно: ну никак у прошедших через эту процедуру проблема астмы не решалась, хотя в выводах диссертантов неизменно звучали нескончаемые фанфары. Действительно, в первые недели человек чувствовал себя как бы на взводе – бодрым, энергичным и веселым. Как после автомобильной аварии, из которой вышел без единой царапины. Но уже через пару недель все возвращалось на круги своя: и свисты, и хрипы, и кашель. «Гемосорбщики» это быстро просекли и, чтобы спасти миф об излечении астматиков, стали к процедуре добавлять капельницы с эуфиллином и преднизолоном. Так что сказать точно, от чего становилось лучше, было весьма трудно. Но поскольку все эти гемосорбции делались исключительно ради диссертаций, то никто и не сомневался в том, что эффект наблюдается от этой самой процедуры. К счастью для населения, кандидаты-гемосорбщики, понимая в душе, что против эуфиллина с преднизолоном не попрешь, после защиты это дело бросали напрочь. Поэтому больших человеческих потерь в стране не наблюдалось. Да и временный стресс для прошедших через эту процедуру был только на пользу. Радостно и приятно было услышать от «ученого» доктора, что организм очищен от астмы полностью. Ну а после выписки из клиники проявившая себя снова болезнь была личной проблемой граждан, а не «гемосорбщиков».
Заграничная наука тоже не отставала от нашей и придумала свой способ «очищения» больного организма. На специальной центрифуге кровь страдальцев небольшими порциями (нельзя же сразу выпустить все!) разделялась на клетки и плазму. Затем клетки отмывали, а то и «замачивали» в лекарствах и снова вводили в вены. И так несколько раз. Называлась процедура эта «плазмаферезом». От чего она помогала, до сих пор точно неизвестно. Но сам комплекс оборудования для ее проведения выглядел очень солидно и антуражно. И когда слухи об этом изобретении докатились до СССР, то, конечно, первым получателем чудо-оборудования оказалось Кремлевское Управление.
Кстати говоря, в наши дни, когда в медицину прочно вошли товарно-денежные отношения, все эти процедуры очищения теперь уже с подачи врачей другой «специализации» – шарлатанов – стали вновь не только популярными, но и очень дорогими. Потому что их теперь применяют для омоложения организма артистов, бизнесменов и других состоятельных людей. А поскольку, по мнению обывателя, все что дорогое – самое лучшее, процедуры эти пользуются бешеной популярностью. Правда, бывают случаи, когда клиенты остаются молодыми навечно, попав через пару дней прямо в рай после процедуры очищения. Читатель спросит, может быть, а почему в рай? Разве не понятно? Как невинно убиенные! Тут я снова отвлекся, так что вернемся к Кремлевскому Легочнику…
Когда Шеф сообщил тому, что для спасения его жизни нужно провести «очищение крови», то получил команду денег не жалеть и специально для этого закупить новейшее оборудование, что, кстати и было сделано с самого начала. И все это поставила по баснословным ценам известная швейцарская фирма, торгующая медицинским оборудованием. Конечно, стоимость этой сделки не разглашалась, но как намекнул Доктору Иммунолог, выражалась она пятизначной, по тем временам, действительно огромной цифрой. И хотя тогда никто не подозревал о таком явлении, как «откат», ясно было, что кое-кто погрел на этом руки. Хотя думаю, что в сравнении с нынешними откатами это был сущий пустяк.
Непосредственно перед самим «очищением» больной поинтересовался и фирмой-производителем, и ценой закупленного для спасения его жизни оборудования. Получил ответы на все вопросы и остался вполне довольным. Приближался самый главный день в его жизни.
Доктор так и не рассказал в своем дневнике, как все происходило и какую точно процедуру проводили Кремлевскому Легочнику. Или Иммунолог об этом не знал, или Доктор что-то упустил, записывая рассказ Иммунолога. А может, тот и сам о чем-то промолчал. Кто знает? Известно только одно: процедура была одна и прошла она успешно. И первые три дня после нее Кремлевский Легочник чувствовал себя так, как будто заново родился. Он вызвал к себе Шефа и долго ему рассказывал об этом необычном чувстве второй молодости, необычайной легкости и в теле, и в мыслях.
– Думаю, с вашей помощью перестроить все советское здравоохранение, – поделился он мыслями с Шефом, намекая на министерский пост.
– А для начала подпишу поручение об организации здесь, в Москве, института пульмонологии. Пока на базе вашей клиники, а в будущем и большой комплекс для вас выстроим. Лишь бы здоровья хватило…
Увы, здоровья Легочнику хватило только на то, чтобы подписать правительственное поручение об организации пульмонологического института в Москве. Ибо через неделю он, говоря словами Доктора, попал в депутаты РАЙсовета. А что случилось, стало совершенно понятно на вскрытии. Оказалось, что у подопечного Шефа развился в легких отек, что привело к дыхательной недостаточности и остановке сердца. Как обычно в таких случаях и бывает, в некрологе написали «после долгой и продолжительной болезни», а на вскрытии – «смерть от острой сердечно-легочной недостаточности». И после подписи патологоанатома следовала красивая закорючка Шефа – главного консультанта Кремлевского Управления. Но, как рассказал Доктору Иммунолог, причина была в другом: вследствие чрезмерного «очищения» кровь кремлевского страдальца так изменила свои свойства, что «просочилась» в альвеолы – самые чувствительные к этому воздействию отделы дыхательных путей, и полностью перекрыла доступ кислороду. Что и привело к дыхательной недостаточности и остановке сердца. И хотя исход был предопределен и без вмешательства Шефа, все же процедура очистки организма ускорила неизбежный конец. А в стране началась новая эпоха, а точнее, форменная чехарда, которую громко назвали «перестройкой».
Глава 35. Перестройка, перестройка
Теперь уж, наверное, никто и не помнит, как началась эта самая перестройка. А было все так же, как и при разоблачении Отца Народов. Вышел на трибуну съезда партии ее новый генсек и на всю страну объявил, мол, жили мы до этого с культом личности неправильно, и дальше так жить нельзя. А раз партия дала команду (а главное – выделила деньги), нашелся и «прозревший» режиссер, снявший документальный фильм о том, как все хреново в этой стране. Повел носом по ветру и быстро заявил в своей новой ленте: «Так жить нельзя!» Хотя и до этого сосуществовал с советской властью вполне успешно и получил от нее немало всего.
Ну а дальше пошло-поехало: сознательный элемент кинулся перестраиваться на митинги и собрания, а несознательный, напившись, пел про это знаменитую частушку:
По Руси несется тройка – муж, жена и перестройка…
Полностью частушку автору не удалось припомнить, и сколько он ни старался, найти канонический текст не удалось даже в интернете. Правда, нашлась другая частушка и несколько ее похабных вариаций (их я приводить не буду):
Перестройка, перестройка, я и перестроилась.
У соседа денег больше, я к нему пристроилась…
Пусть читатель не пеняет на меня за это – из песни, как говорят, слов не выкинешь. Но натурально так и выходило: кругом одна болтовня и никакого дела, кроме поиска виновных, которые и попали, в конце концов, «под раздачу». «Так жить нельзя» – вбивали в головы обывателей власть предержащие. Нужна перестройка страны! Социализм с человеческим лицом! Новое мышление! Ускорение! Гласность! Затем по всей стране начались разоблачения. Как душили генетиков, кибернетиков и еще там кого-то. Вспомнили поименно многих, только вот ничего уже не изменишь – все они давно в могилах гниют. Тогда принялись за живых членов КПСС. Исполнителей нашли подходящих – следователей и прокуроров, которые быстро накопали материалов по бриллиантовому, хлопковому и прочим делам. Накопали столько, что дело дошло и до судов, и до самоубийств. Да что пересказывать, обо всем можно почитать в интернете, так что вернемся лучше к нашему герою – Доктору, которому было совсем не до того…
К этому времени Доктор оформил все необходимые бумаги, и тема его диссертации была утверждена Ученым советом института. К тому же последние шесть месяцев он усиленно собирал материал и проводил исследования. Набрал он столько всего, что можно было бы уже и диссертацию написать. Но Доктор не спешил – впереди еще два года аспирантуры, так что стоило набрать материал и на докторскую, чтобы в перспективе, получив степень и приобретя определенный статус, можно было бы спокойно заниматься наукой. Правда, чрезмерное усердие в работе не прошло даром: полугодовая возня в лаборатории на кафедре Физика с соплями, в которых полно вредных и даже опасных для здоровья микробов, принесла свои «плоды». И, несмотря на все меры предосторожности, у Доктора развился жуткий гайморит. Наверное, многие читатели знают об этом кошмарном заболевании, при котором вязкая слизь и гной скапливаются в околоносовых пазухах, вызывая интоксикацию, головную боль и другие неприятные симптомы.
Лечили тогда эту напасть с помощью проколов через нос, откачивая содержимое пазух, а затем промывая полость антисептиками. Процедуры были ужасно болезненными и неприятными, а самое обидное – не гарантировали полного выздоровления даже при повторных «экзекуциях» и назначении антибиотиков. В этом Доктор убедился уже после второго обострения: забитый густой и вязкой слизью нос было невозможно очистить никакими каплями. А в сочетании с тупой головной болью вызывало отчаяние и желание послать и Шефа, и эту работу к чертовой матери. Полечившись безуспешно около месяца у ЛОР-врача, он понял, что проблему придется решать самому.
Сейчас уже и не вспомнить, сколько книг он перелопатил в собственной библиотеке. И лишь в конце наткнулся на толстенный труд известного в прошлом фармацевта – одного из фанатичных приверженцев основателя гомеопатии Ганемана. Как уж так получилось (Доктор и сам впоследствии удивлялся этому!), но, полистав толстый и весьма занудный фолиант, он уже минут через пятнадцать наткнулся на описание действия ртути на организм человека. И самым интересным для него оказалось то, что эта самая ртуть приводит к сильному разжижению слизи и ее истечению из носа.
Это было как раз то, в чем Доктор особенно нуждался. Поэтому на следующий день он отправился не в клинику, а в лабораторию Физика, чтобы изготовить разбавленный в тысячи раз препарат ртути, способной оказывать такое полезное действие на организм. И, точно рассчитав нужные концентрации и объемы, приготовил раствор сулемы, который стал использовать как капли в нос. Результат превзошел все ожидания: через пару недель сопли исчезли, а нос полностью очистился, вернулась легкость дыхания и обоняния, а с ними желание жить дальше и продолжать, пусть и вредные, но все же такие интересные исследования…
С тех пор важнее дела, чем исследования в лаборатории Физика, для Доктора ничего не стало. Ведь если вспомнить, что в конечном итоге астматики погибают от полной закупорки бронхов, то оказывается, что для их спасения нужно просто очистить легкие от слизи. И одним из условий успеха является ее эффективное разжижение. Поэтому первостепенной задачей Доктору представлялось выяснение механизма разжижающего действия ртути на бронхиальную слизь. К этому времени, работая в физической лаборатории почти год, он освоил радиоспектрометр Физика и был вполне готов к самостоятельным исследованиям. И теперь ежедневно, после утреннего обхода в клинике, он собирал во флаконы «биологический материал» (а проще говоря, противную на вид и запах мокроту) и спешил на другой конец Москвы в институтскую лабораторию.
А мокрота эта была не только вонючей, но и очень вязкой, так что ее приходилось растягивать пинцетом, отрезать по кусочкам ножницами и засасывать шприцем в капиллярные трубки. И все это под кварцевой лампой, которая хотя и убивает инфекцию, все же не препятствует ее распространению по воздуху. Капилляры с этой дрянью (предварительно обработанные специальной ртутной меткой) помещались в аппарат, и тот рисовал сложные графики, по которым можно было оценить воздействие ртути на слизь. А самым трудным в этом деле были даже не сами исследования, а немедленная доставка этого «материала» из клиники в лабораторию через всю Москву. Ибо, полежав два-три часа в тепле, все содержимое флаконов могло окончательно протухнуть и разложиться. К счастью, в то время на дорогах не было таких жутких пробок, поэтому в удачные дни можно было пересечь город всего за 35-40 минут.
Через несколько месяцев бесконечных опытов стала вырисовываться очень интересная картина. Доктор выяснил, что слизь, покрывающая бронхи, и мокрота, которую откашливают астматики и прочие страдальцы-легочники – это совсем разные вещи. Слизь – вязкая, но текучая. А мокрота астматиков нередко выглядит как стекло, недаром в медицине ее называют «стекловидной». Больше всего это напоминает желатин: когда его только растворили, он как густая вода, а вот когда он застынет – становится одним большим прозрачным куском. Вот почему и задыхаются астматики: помимо спазма, в бронхах образуются стекловидные пробки, вызывая закупорку и смерть. Но если блокировать превращение слизи в стекловидный гель (что и делает ртуть), то она будет благополучно выводиться из легких.
Это было настоящим открытием: ведь до сих пор большинство врачей считает, что мокрота – это просто смесь слизи со слюной. Но выходило так, что это совсем разные вещи. Стало совершенно ясно, как остановить превращение слизи в бронхах: достаточно обработать ее составами, близкими по действию с ртутью. А поскольку ингаляции с ртутью вряд ли будут одобрены медициной, Доктор стал исследовать менее ядовитое вещество – серебро. Первые опыты показали, что соли серебра, так же, как и ртуть, предотвращают «застывание» слизи. Осталось только найти страдальца, которому уже никто и ничто не поможет…
Глава 36. Подопытная
Особенно долго искать и не пришлось. Ведь, как говорится, на ловца и зверь бежит. И первой пациенткой Доктора стала жена Стоматолога, с которым его познакомил сосед по дому. Сосед и Стоматолог были сослуживцами – они работали в УПДК – управлении по обслуживанию дипломатического корпуса. Сосед служил там персональным водителем у высокого церковного чина (о нем я еще расскажу), а Стоматолог – в поликлинике, предназначенной для дипломатов разного ранга. Кроме дипломатов, поликлиникой пользовались практически все иностранцы, пребывавшие тогда в Москве: сотрудники зарубежных представительств и фирм, члены их семей, журналисты и прочие. Оборудованная не хуже «Кремлевки», эта поликлиника предназначалась не только для того, чтобы обеспечить зарубежному контингенту комфорт. Главной целью было оградить советских людей от контактов с иностранцами, большая часть которых (а точнее – поголовно все) в КГБ считалась шпионами. Поэтому все служащие УПДК подвергались жесточайшей проверке на лояльность, а большая их часть попросту была завербована тем же самым КГБ, чтобы доносить на заболевший вражеский контингент. Жесткий контроль компенсировался всякими льготами и немалой по тем временам зарплатой.
Так что жизнь Стоматолога могла бы быть обеспеченной и счастливой, если бы у него жена медленно не угасала от астмы. С кем бы из «дипломатических» врачей он ни консультировался, все уверяли, что эта болезнь не смертельная и с ней можно жить долго и счастливо. Но почему-то, несмотря на эти заверения, ситуация катастрофически ухудшалась. А ведь начиналось все банально: море, самолет, простуда и … пневмония. Затем – первый приступ и первая реанимация. Месяц в больнице, неделя дома, затем снова реанимация. И так весь год – от лета до лета. Все усилия были тщетны. Казалось, что не астма, а сама смерть, выбрав очередную жертву, решила поиграть с ней, как кошка с мышкой. Что до врачей, то все они только беспомощно твердили, как заклинание, что «медицина здесь бессильна».
Но, несмотря на это, Стоматолог не смирился и не опустил руки. И, обзванивая всех своих друзей и знакомых, узнал о Докторе, работающем «в астматической» клинике, который обещал помочь. Обещать-то обещал, а вот как это сделать, не подумал. Ведь проблема была даже не только в лечении, но и в том, как устроить жену Стоматолога в отделение больницы, ибо проживала она и была прописана в районе Москвы, не прикрепленном к клинике Шефа. Но все устроилось как нельзя лучше: Заведующий отделением, у которого имелись обширные связи в поликлиниках района, помог оформить направление на госпитализацию от местного участкового врача. В итоге через пару дней жена Стоматолога, как жительница этого района, была уже в палате Доктора. С этого и начались все неприятности. Но об этом позже…
Сначала все шло прекрасно. То, что Стоматолог мгновенно достал все самые дефицитные лекарства, Доктора не удивило. Ведь там, где он работал, проблем с этим не было. А вот когда он для лечения своей жены привез новенький немецкий ингалятор, Доктор не удержался и спросил в шутку:
– Откуда дровишки?
– Из лесу, вестимо, – так же отшутился Стоматолог, а потом пояснил:
– Знакомый главврач списал специально для меня как непригодный, так что купил у него.
– Ну, теперь все будет в порядке, – заверил его Доктор.
И на следующий день, как любил повторять главный зачинщик перестройки, «процесс пошел». Через месяц жена Стоматолога в полном здравии и без признаков болезни покинула больницу и продолжила лечение дома: ведь у нее был персональный ингалятор и специальный раствор, составленный Доктором для очищения дыхательных путей. И вскоре Доктор сделал об этом доклад на кафедральной конференции…
«Таким образом, после очищения дыхательных путей ежедневно проводимыми ингаляциями у пациентки полностью восстановилась нормальная легочная функция. А последующее поддержание оттока слизи из бронхов до полной ликвидации всех патологических процессов обеспечивает перспективу для стойкого выздоровления».
Закончив свое выступление и продемонстрировав результаты лечения жены Стоматолога, Доктор ожидал если не одобрения, то, по крайней мере, интереса со стороны присутствующих. Ответом вначале было молчание, затем недоумение, ну а в заключение коллективный вывод: этого не может быть!
– Как это возможно полностью очистить бронхи от мокроты какими-то ингаляциями, если даже бронхоскопия не помогает, – заявил ассистент по хозяйственной работе, которого Доктор прозвал Завхозом, уже год как закончивший аспирантуру, но так и не защитивший диссертацию по своей теме.
– А о возможных осложнениях от ежедневного вдыхания аэрозолей вы подумали, – этот вопрос задал Шеф.
– Концентрация действующих веществ рассчитана так, чтобы воздействовать только на слизь, способствуя ее выведению и разжижению, – ответил Доктор и добавил:
– Чтобы не допустить накопления остаточных компонентов в легких.
Но сколько он не объяснял, это не убеждало собравшихся коллег – ни аспирантов, ни остальных кафедральных во главе с Шефом. Конечно, трудно было представить, что ни дорогостоящие лекарства, ни сложнейшие процедуры, а ингаляция какого-то сомнительного раствора может спасти человека от неминуемой смерти. Поэтому только один из аспирантов – его приятель Дагестанец – в конце заметил:
– Вообще-то, это интересно… Только вот объем раствора для ингаляций вызывает сомнение. Достаточно ли такого количества для очищения легких?
Доктор не стал дальше спорить, заметив философски:
– Жизнь покажет…
Ведь он и сам раздумывал над всеми этими вопросами перед тем, как сделать доклад. Но не стал обо всем рассказывать раньше времени, почувствовав какое-то неприятие, а скорее, неприязнь в критических оценках присутствующих на его выступлении. А найти правильные ответы на все эти вопросы ему помогли жена Стоматолога и … бродячие собаки.
Глава 37. Собачий кашель
Если у Доктора и была в характере какая-то особая черта, то это, несомненно, осторожность. Поэтому перед проведением первой ингаляции жене Стоматолога он для профилактики удушья назначил ей капельницу и аэрозоли от спазма бронхов, предусмотрительно приготовил шприц с адреналином и аптечку с препаратами неотложной помощи. Процедура прошла успешно, хотя и продолжалась около часа. Обессиленная, а скорее психологически измотанная коварной болезнью и бесконечными реанимациями, она дышала еле-еле, как будто ожидала, что после очередного вдоха вот-вот начнется приступ удушья, и она уже не сможет выдохнуть никогда…
Но опасения оказались напрасными, и «подопытная» (как ее в шутку назвал Доктор) совершенно спокойно отнеслась к сообщению, что отныне ей придется проводить эти длиннющие процедуры дважды в день. Лишь только спросила:
– А почему два раза в день?
– Вы зубы чистите дважды в день? Вот так будете чистить и бронхи – утром и вечером, – пояснил не подразумевающим возражения тоном Доктор, добавив:
– Пока не выздоровеете совсем. А для начала первую вечернюю ингаляцию сделаете сегодня самостоятельно.
После этого, как обычно, он отправился в лабораторию, прихватив с собой очередной набор флаконов с соплями, исследование которых, как ему тогда казалось, должно перевернуть весь астматический мир. Но на всякий случай все же попросил дежурного врача – Реаниматора, осевшего в конце концов в Москве (о нем я еще расскажу), присмотреть за своей подопечной…
Рано утром следующего дня Доктор появился на работе на час раньше: навязчивые мысли о том, что вдруг что-то произойдет, не дали ни поспать, ни позавтракать. Ведь, по правде говоря, если бы что-то пошло не так – начался приступ удушья от ингаляции – расправа с ним была бы неминуема. Как это он, без санкции Шефа, проводит сомнительные процедуры? И хотя Доктор заранее просчитал все варианты до мелочей, червь сомнения все равно точил его изнутри.
«В медицине все бывает» – возможно, читатель слышал эту фразу хотя бы раз. А Доктор повторял ее не раз, вспоминая всякие необычные случаи. К счастью, ничего с его подопытной не произошло – она, улыбаясь, встретила его в палате, сообщив, что первую самостоятельную ингаляцию довела до конца, откашляв мокроты на треть стакана.
– Правда, когда дышала, тяжело было, кашель забивал, просто собачий какой-то, – тут же пожаловалась она.
– Это погода бывает собачья, а не кашель – заметил Доктор, который вдруг замолчал, как будто что-то вспомнил.
Он вспомнил, как могут кашлять собаки…
Было это в академии во время учений на секретном химическом полигоне. Ведь для армии иметь химическое оружие – это лишь полдела. Главное – правильно его применить, чтобы уничтожить личный состав противника, не «задев» случайно своих. Для этого и создавались полигоны – вдали от жилых мест, отгороженные не только колючей проволокой, но и непроходимыми лесами и топкими болотами. В одном из таких мест и обучали будущих инженеров-химиков. Слушатели академии ежегодно проводили там два летних месяца на практике от самых разных кафедр. Но только на последнем – пятом – курсе участвовали в реальных учениях, где применялись боевые отравляющие вещества.
Думаю, многие читатели слышали о зарине и как его использовали террористы: достаточно вспомнить жуткую историю в токийском метро и вновь ужаснуться дьявольской токсичности этой отравы. Но немногие знают, что в советском боевом арсенале имелся не только зарин, но еще более токсичные отравляющие вещества, с которыми на полигоне познакомился Доктор. А было это так: после обстрела химснарядами территории «условного противника» взвод химической защиты, возглавляемый Доктором, должен был оценить эффективность поражающего действия. Защищенный с ног до головы, в прорезиненном костюме химической защиты и противогазе, он вместе с группой медленно передвигался по зараженной территории, проводя индикацию отравляющих веществ. И где-то на середине пути наткнулся на разбросанные трупы беспородных собак, отловленных, по-видимому, со всей округи. Десятками они лежали в фантастически вывернутых позах с пеной на страдальческих мордах, издохнув в невероятных мучениях от паралича дыхания и терзавших их конечности мышечных судорог. А дальше – там, где газовое облако даже не накрыло их, а лишь прошло рядом с этими несчастными, назначенными по воле бездушных вояк «условным противником», еще мучились те, кому не повезло издохнуть сразу.
И вот тут-то Доктор и увидел ее, помесь овчарки с дворнягой с умной и доверчивой мордой. Она лежала на боку со скрюченными судорогой лапами и жутко кашляла с такой силой, что вместе с пенистой кровью из пасти вылетали какие-то ошметки (только спустя много лет он понял, что это были кусочки легочной ткани). Смотреть на тебя как человек может только собака. Так смотрела и она – с укором в печальном и все понимающем взгляде. А по серой с белым морде катились слезы, смешиваясь с пеной и обильной слюной, как бы оплакивая последнюю надежду на жизнь.
«Что вы со мной сделали?» – всплыла откуда-то в голове фраза во всей ее безнадежности, ибо она, как и другие собаки, была привязана веревкой к железному прутку, вбитому в землю. Настоящий противник мог бы убежать. Но этому – назначенному случаем и беспородным происхождением «вражескому контингенту» – бежать было некуда. И в подтверждение безысходности судьбы вдруг сзади прозвучали выстрелы – это работала отстрельная команда, добивавшая незатравленных до смерти бедняг. Собаку эту и разрывающий ее легкие кашель Доктор запомнил на всю жизнь. Может, потому после слов «собачий кашель» его, вспомнившего свою первую учебно-боевую задачу, вдруг осенило:
– Кашель! Нужно вначале разжижать мокроту, а потом стимулировать у них (астматиков) кашель. А это может обеспечить плотный поток аэрозоля из мощного ингалятора.
Как знать, если бы первой пациенткой Доктора была не жена пробивного Стоматолога, доставшего дефицитный по тем временам мощный немецкий ингалятор, ничего могло и не получиться. Как знать? Ведь даже в клинике Шефа таких аппаратов было всего три…
Свою идею вызывать кашель у астматиков Доктор не стал озвучивать в докладе на кафедральной конференции, опасаясь вызвать шквал непонимания и критики. Ведь тогда (как и сейчас) большинство медиков считало, что этим можно довести любого астматика до приступа удушья. Вот почему до сих пор для лечения применяются лишь маломощные распылители бронхорасширяющих аэрозолей. Не стал раскрывать он и составленных им рецептов для ингаляций, мимоходом обмолвившись лишь, что использовал раствор серебра. Никто особо на это не обратил внимания, хотя фармакологи-то знают, что единственная растворимая соль этого металла – азотнокислое серебро – вызывает сильнейшие ожоги даже на коже. А все другие – практически в воде нерастворимы. Но Доктору – химику по образованию – удалось сделать состав, идеально растворимый в воде, который он использовал на первых порах. И хотя эта смесь вполне подходила для лечения, у нее имелись существенные недостатки. Во-первых, она не могла долго храниться. А во-вторых, была очень трудоемкой в изготовлении. То есть для массового применения не годилась. Поэтому он несколько месяцев проводил эксперименты в лаборатории с самыми различными веществами, пока не получил уникальный раствор изумрудного цвета, который по цвету не отличался от известного всем напитка «Тархун». Так что на вопрос, какой раствор он использует для ингаляций, он мог совершенно серьезно ответить: «Тархун». А самое главное заключалось в том, что в состав его входили только разрешенные фармакопеей компоненты. Эта смесь и оказалась впоследствии одним из самых полезных изобретений Доктора.
Но обо всем этом он не стал рассказывать в своем докладе, зная, как чужие идеи не только критикуются, но и присваиваются. К тому же работа, представленная в незавершенном виде, давала больше шансов на продолжение самостоятельных исследований без «научного руководства» (а проще – принудительного соавторства). Поэтому Доктор остался доволен тем, что Шеф разрешил продолжать эту работу и даже использовать больничный ингаляторий, в котором имелись мощные немецкие аппараты. Начинался второй год аспирантуры, который, как он надеялся, окажется удачным. И конечно, не ожидал, что в этом году его ждет полоса неприятностей и проблем, которая в народе называется просто – «черной». А началась она с пустяка – со слайдов из его доклада по аллергии, копии которых он любезно подарил Доценту…
Глава 38. Слайды
В первую неделю нового учебного года Шеф, собрав кафедральное совещание, объявил, что от министерства здравоохранения получено ответственное поручение – подготовить учебные материалы по нелекарственным методам лечения легочных болезней. Это задание Шеф поручил Доценту, Ассистенту и некоторым аспирантам, включая Доктора. Какие такие методы лечения без лекарств могла предложить его кафедра терапии, он особо не задумывался. Главным было «перехватить» этот заказ от министерства, чтобы выглядеть авторитетным специалистом во всех областях: ведь он претендовал на звание академика, готовясь на следующий год поучаствовать в выборах.
Доктор, особо не заморачиваясь, быстро подготовил материал на пару печатных страниц про ингаляции минеральной воды от бронхита, считая, что внес свой вклад в эту дурацкую затею Шефа. Передав все это Доценту, он успокоился и продолжил свои исследования, которых после сделанного доклада стало гораздо больше. Во-первых, прибавились новые пациенты, прослышавшие про его метод лечения, а во-вторых, увеличилось и количество соплей для анализа. Так что времени не хватало даже на то, чтобы просто выспаться: просиживая в лаборатории до девяти вечера, он добирался до дома к ночи. Там обсчитывал полученные результаты и только после полуночи засыпал, чтобы в шесть утра начать новый день. Все это напоминало ему первые годы учебы в институте, совмещенные с работой разъездного фотографа. Вот только денег, в отличие от тех лет, не прибавлялось. Но об этом Доктор не думал, надеясь, что когда-нибудь его метод лечения станет, как говорят в народе, «золотой жилой». А до окончания аспирантуры могло хватить и средств, накопленных за годы работы с Напарником. По крайней мере, так ему казалось…
Занятый своими делами с утра до ночи, он не заметил, как пролетели первые осенние месяцы. И вот уже на очередной аспирантской конференции, где поневоле приходилось просиживать все субботы, Шеф торжественно продемонстрировал набор диапозитивов, выпущенных, как он выразился, «точно по плану». А ему, как участнику этого «важного для кафедры проекта» (так высокопарно выразился Шеф), тоже достался набор, оформленный в виде книжечки, где в ячейках полиэтиленовых страниц размещались отдельные кадры диапозитивов. Не дожидаясь, когда Шеф закончит речь об этом кафедральном «успехе», он просмотрел с десяток слайдов и вдруг обнаружил, что часть этой книжонки составляют его собственные снимки, сделанные еще в ординатуре к докладу по лекарственной аллергии. А открыв последнюю страницу, он, к своему удивлению, обнаружил и список «авторов», которые якобы сделали эти фотографии. Почувствовав, что задыхается от бешенства, он повернулся к Доценту, сидевшей рядом, и спросил возмущенным шепотом:
– Это что за авторы вдруг объявились? Тут же все мои слайды!
– Это слайды кафедральные, – прошипела в ответ Доцент, – сняты они в клинике, и Шеф распорядился их отдать фотографам из Медучпособия для работы.
Доктор, вспомнив, сколько времени он потратил на это занятие, хмуро и обиженно возразил:
– А хотя бы разрешения у меня, как владельца этих снимков, нельзя было спросить? Я ведь дал вам копии для занятий со студентами, а не для того, чтобы какие-то жулики (имея в виду фотографов) на них наживались!
Доцента явно покоробило это злобное «жулики», и она язвительно спросила:
– Это кого вы имеете в виду? Шефа?
– Ну, уж, конечно, не Шефа, – опешил Доктор, – а этих гадов, что вместо меня авторами подписались.
– Пустяки какие, – успокоилась Доцент, – главное, что кафедра выполнила важную работу.
А затем добавила:
– И вообще, нужно быть скромнее.
Доктор не стал продолжать этот бессмысленный спор, а вспомнив свои размышления о «кафедральном рабстве», неожиданно выдал экспромтом:
– Боясь превратностей судьбы, сидят на кафедре рабы! И очень СКРОМНЕНЬКО сидят, лишь на хозяина глядят…
Доцент обиженно поджала губы, ничего не ответив. Она-то понимала, кого имеет в виду Доктор. Но к счастью для него, решила не рассказывать об этом Шефу. Ибо чувствовала себя по отношению к Доктору виноватой. Ей до сих пор было неловко, что Доктора не включили в число авторов доклада по испытаниям нового препарата в отделении для астматиков. Тогда, будучи ординатором, он вместо нее целый месяц проводил исследования да еще неделю писал итоговый отчет и готовил иллюстрации. А она, воспользовавшись всеми полученными данными, объявила Шефу, что Доктор помогал лишь в оформлении работы, изготовив слайды. Но, как говорят, шила в мешке не утаишь! И Доктор вскоре узнал всю правду: вначале от Заведующего, а позже и от своего приятеля Дагестанца, который, сидя позади них и слушая эту перепалку, решил его вовремя предостеречь…
Глава 39. Дагестанец
Доктор выходил из конференц-зала, когда увидел поджидавшего его приятеля – Дагестанца. И подойдя к нему поближе, услышал:
– Слушай, дорогой, вы так громко шептались, что я все теперь знаю. Да и не только я один. Вон эта сидела позади вас, так что тоже, наверное, теперь знает. Смотри, как бы Шефу не помчалась докладывать.
И кивком головы указал на одну из самых ненавистных для Доктора особ – Надомницу.
– Да, эта крыса может, – согласился Доктор. – Ну и что? Я разве был не прав?
– Прав не прав, какое это имеет значение? Ты что, еще ничего не понял? Ординатор делает работу под руководством своего куратора. Для кого? Естественно, для куратора. А для кого аспирант проводит исследования? Естественно, для Шефа! Откуда вдруг у него полторы сотни научных работ? Сам он, что ли, их написал? Намек понял?
– Да, уж – согласился Доктор, чего тут не понять.
– Ты же вроде в патентном отделе уже был, – добавил Дагестанец, – должен был давно во всем разобраться…
Тут Доктор вспомнил свой поход в патентный отдел института. Заведующий отделом – Патентовед (так он назван в дневнике), хитренько улыбаясь, начал разговор так:
– Ну, и что новенького изобрел ваш Шеф?
От неожиданности Доктор даже опешил, ибо готовился оформить три заявки, но только от себя и Физика. Еще думал, стоит ли включать в соавторы Доцента за советы в работе, хотя и вовсе незначительные. А о соавторстве Шефа даже и не думал: ну никаким боком он туда не подходил. Но Патентовед, не дожидаясь ответа, все с тем же приветливо-хитреньким выражением на лице, потирая ручки («Вылитый следователь Порфирий Петрович», – подумал Доктор, вспомнив «Преступление и наказание»), продолжил:
– Вы ведь знаете, наверное, что все авторы изобретений имеют равные права, независимо от того, кто в списке стоит на первом месте. За границей обычно их указывают в алфавитном порядке. Ну, а у нас другая традиция – в порядке руководства…
Тут, как говорят, до Доктора дошло, и он, безнадежно кивнув головой, вписал в заявку и Шефа – на первое место, и Доцента – на второе. Ну, а себя с Физиком – в продолжение списка авторов…
– Ну, про твой доклад я не говорю. Это такой пустяк, – сквозь мысли Доктора прорвался голос Дагестанца.
– А вот мою историю ты знаешь? После мединститута услали меня там (в Дагестане) в маленькую районную больницу. Пять лет в ней пахал за копейки. Семью – жену и двоих детей – еле-еле содержал. Хорошо, родственники помогали.
– Ну да, – согласился Доктор, – половина Кавказа друг другу родственники, так что прожить можно.
– Мужчина должен сам обеспечить семью, – возразил собеседник, продолжая свой рассказ.
– Тогда я решил диссертацию защитить. Друг в министерстве обещал на хорошую должность пристроить, если будет степень. Ну и поехал я в Москву. Там у меня тоже…
– Родственник, – опередил его Доктор, улыбнувшись.
– Да ты не смейся, – обиделся Дагестанец, – это мой дядя. Он в НИИ по лекарственным препаратам профессор. Там как раз изобрели новый препарат и готовились его испытывать. И подходящая тема для диссертации нашлась. Посоветовали к Шефу обратиться, он же любит внедрять все передовое. И по профилю вроде подходило: профилактика остеопороза у астматиков. Ведь у многих из них от долгого приема гормонов кости начинают ломаться. Как место в аспирантуру получил, ты, думаю, догадываешься. Тоже Проректору поклониться пришлось. Вот так Шеф получил нового аспиранта, новую тему и новый препарат. Ведь дяде моему пришлось его в соавторы на первое место поставить. А что такое внедрить новое лекарство? Это не только большие деньги, когда начинается серийное производство, но и авторитет первооткрывателя. Ну, а стать первым Шеф стремится всегда. Да ты сам посмотри: все, что на кафедре испытывают, без авторства Шефа не обходится. Кстати, и «стимулятор иммунитета», с которым вот эта защищалась, – еще раз, кивнув головой, он указал на стоящую в стороне Надомницу – злейшего врага Доктора.
– Да уж наслышан, – усмехнулся Доктор.
– Шеф его, что ли, придумал? А ты тут про какие-то слайды и доклады переживаешь. Как говорят, наплюй и забудь. Донесут Шефу, что выступаешь… Сам понимаешь, чем кончится.
– Понимаю, – согласился Доктор, тут же вспомнив, чем закончилась история с Отступником, которого Шеф выжил с должности ассистента да еще и опозорил на весь институт.
А потом, секунду подумав, добавил:
– Да понял я все давно. Кафедральные порядки – это как астма: всем неугодным гарантировано удушье! Одним словом, «астматическая кафедра»!
– Ну, а раз понял, лучше успокойся и дождись защиты. А защитишься, будь готов или всю оставшуюся жизнь на Шефа горбатиться, или искать другое место. Вот у меня теперь новая должность – главный специалист в министерстве. Зарплата, знаешь, какая? Так что, до свидания и кафедра, и Шеф.
Дагестанец кивнул на прощание, и они расстались. Доктор направился к себе в отделение, заметив краем глаза Надомницу, пялившуюся на них с досадой. Похоже было, что ей так и не удалось подслушать ничего из разговора…
Глава 40. Надомница
Когда Надомница в первый раз оказалась рядом с Доктором, у него появилось странное ощущение: как будто его обнюхивает крыса. Он даже не сразу понял, на кого она больше похожа: на старуху Шапокляк в молодости (персонаж из мультфильма про Чебурашку) – любительницу устраивать всяческие пакости, или на ее крысу. Подумав немного, решил: на крысу. И как всегда, первое впечатление оказалось верным: любимым занятием Надомницы было везде совать свой нос, вынюхивая последние сплетни, а затем разносить их по кафедре.
Доктор всегда старался держаться от таких личностей на расстоянии. Вначале это были Стукач, Парторг и Завуч. Ну, а потом прибавилась и эта – «ученая крыса». Ученая – потому что совсем недавно защитила кандидатскую диссертацию и гордилась этим сверх меры, напоминая всем и всякому о своей выдающейся персоне. Однако почти все знали, что вся ее научная деятельность заключалась лишь в том, что она назначала больным уколы «иммунного активатора» (которые делала медсестра отделения) да перевозила пробирки с кровью испытуемых в научную лабораторию института. А все исследования за нее проводил изобретатель этого самого активатора, отдавший его на откуп Шефу, поскольку многочисленные попытки внедрить это «лекарство» хоть куда-нибудь успеха не имели. Ибо интерес к нему пропадал сразу, как только становилось известным, из чего и как он производился…
Представьте себе мясокомбинат и освежеванные коровьи туши, подвешенные на крюках для разделки. Сначала мясник, орудуя огромным топором, вырубает чуть повыше грудины куски мяса с содержащейся там якобы иммунной железой или, как ее называют, – тимусом. В лаборатории эти куски подвергают «автоферментации» (а проще говоря – складывают в теплое место, где они и протухают), а затем разложившуюся массу обрабатывают растворителем. Жидкость сливают, растворитель из нее испаряют, а оставшуюся мутную жижу фильтруют и стерилизуют. Затем этот «чудо-стимулятор» разливают по ампулам и флаконам, фасуют в коробки с инструкцией, в которой, конечно, процесс приготовления подробно не описывается.
Не раскрывая тонкостей производства, изобретатель этого «чудодейственного» зелья вышел, в конце концов, на «всеядного» Шефа, не брезгующего ничем ради первого места в ряду авторов нового изобретения. Предложил ему препарат, соавторство и Надомницу в качестве рабочих рук. Так она попала в аспирантуру. Ну, а работа у нее была, как говорят, не бей лежачего. Утром – в клинику, чтобы назначить болящим легочникам уколы, а после полудня – домой. А дел всех научных – завезти по пути пробирки в институт. За это ее Парторг и прозвал «аспиранткой-надомницей». Ну, а Доктор сократил прозвище до Надомницы. Удивительно, что при таком коротком рабочем графике она успевала со всеми посплетничать, все узнать и все обсудить. А перед тем, как пораньше убежать домой, еще и обязательно покрутиться перед кабинетом Шефа в компании Завуча и Парторга. Естественно, чтобы ее там заметили и отметили. Повозив пару лет пробирки, она быстренько накрапала диссертацию, в которой результаты из лаборатории представила как свои собственные, и так же быстренько защитилась…
Злые языки поговаривали, правда, что и диссертацию она писала не сама. Ну, а в списке возможных авторов назывались и ее муж, и изобретатель этого чудо препарата, и даже сам Шеф. Хотя вряд ли Шеф стал бы вообще что-то писать, ибо в большинстве случаев он даже ничего не читал, предпочитая возлагать это на доверенных сотрудников кафедры. Да и зачем ему было что-то читать? Ведь в его положении «генерала от медицины» позволялось все утверждать, не вникая глубоко в суть вопроса, а руководствуясь лишь соображениями личной пользы. Поэтому все, что могло принести выгоду, он поддерживал так же, как криминальные авторитеты в России «поддерживали» бизнесменов, предлагая им «крышу». Правда, «крышуя» советскую пульмонологию, Шеф преуспел в этом гораздо больше последних, ибо получал за это не тюремные сроки, а почет и уважение, поскольку ни одно сколь-либо значимое изобретение в этой области не внедрялось без его одобрения. Но вернемся к Надомнице…
Ведь это именно она два года назад собрала в институте все сплетни о Докторе, проинформировав Стукача о «сомнительном ординаторе», появившемся на кафедре. Ну, а Стукач преподнес эти сведения Шефу, приукрасив своими домыслами. Надомница была очень довольна, когда Шеф стал «зажимать» Доктора, ибо с первых дней он своей независимостью вызывал у нее раздражение, а скорее – просто зависть. Ту самую, которую лакеи и лизоблюды испытывают к людям независимым и прямым. А Доктор производил именно такое впечатление. Он всегда говорил то, что думал, а не то, что от него хотели услышать. Бывший суворовец не мог поступать иначе. Так уж его воспитали. И на любую подлость или несправедливость у него всегда был ответ.
«Если кто-то отзовется обо мне неприязненно, я постараюсь объяснить слова и дела мои. Но если он будет упорствовать, я отвечу ему взаимной неприязнью», – однажды прочитав это высказывание Тиберия, он руководствовался им всю дальнейшую жизнь.
Может быть, оттого и появились у него на кафедре недоброжелатели. Ну, а если вспомнить снова о Надомнице, то еще больше она возненавидела Доктора после памятного случая с Реанимированной…
В свободное время, когда Надомница не «чесала языком», пересказывая кафедральные сплетни, она сидела в лаборатории на своем рабочем месте. Чем она занималась на кафедре, числясь старшим лаборантом, никто толком не знал. Да и что может делать старший лаборант с парой лаборантов в штате, было непонятно. Формально считалось, что она помогает аспирантам. Но это лишь для непосвященных. Тот, кто был в курсе, понимал, что эта должность для блатной Надомницы, ожидающей теплого местечка на кафедре, временная. И что в ближайшее время она может занять их собственную ассистентскую ставку. Поэтому-то и Завуч, и Куратор – первейшие кандидатуры для ухода на пенсию, при всяком удобном случае любезничали (если даже не лебезили) с нею. Они то знали, чья Надомница протеже.
На кафедре чужие аспиранты редки,
Все академиков, профессорские детки.
Как станут представлять к научному местечку,
Ну, как не порадеть блатному человечку?
Так писал Доктор в своем дневнике, перефразируя строки из «Горя от ума». Но не только детки академиков и профессоров «прописывались» на кафедре Шефа. Были там и отпрыски крупных министерских чинов, и партийно-государственной номенклатуры, и, как говорят, прочая, прочая и прочая…
Да и Надомницу Шеф продвигал не просто так, а как точно подметил Грибоедов, «в угоду дочери такого человека!» Правда, она была не самой дочерью, а лишь ее подружкой. Но подружка той, чей папочка и был застрельщиком знаменитой перестройки, начавшейся бесконечными фанфарами, а закончившейся сами знаете, как. Сама дочурка тоже занимала тепленькое местечко доцента на одной из кафедр института. Конечно, сейчас это выглядит как-то до странности скромно. Особенно, если вспомнить карьеру любимой дочки или зятя Президента всея Руси…
Да и что говорить: президент СССР был гораздо скромнее российского: он и госсобственность не разбазаривал, и с пьянством боролся, а не прыгал по пьянке раздетым с моста в Москва-реку (эта забавная история описана даже в Википедии). Но тут что-то я опять отвлекся. Лучше вернемся опять к Надомнице…
Хотя она и числилась на должности в кафедральной лаборатории, ее можно было увидеть везде. И в ординаторской, где она учила уму-разуму молодых врачей, и в больничной палате, где она присматривала «интересных» больных для занятий со студентами. Ведь Шеф специально поручил ей вести группу пятикурсников, чтобы все видели, что на кафедре вскоре появится новый ассистент, хотя педагогические ставки на кафедре, как уже говорилось, были заняты…
И надо же было так случиться, что в отсутствие Доктора Надомница со своими студентами заглянула и в его палату, где лежала Реанимированная, «отходившая» от тяжелого приступа астмы после десятка капельниц. Вспоминая объяснения Доктора, что все ее проблемы связаны с забитыми слизью бронхами и что ей необходимо «разжижить и вывести оттуда мокроту», она простодушно поведала все это посетившей ее Надомнице с группой своих студентов…
Ну, а о чем думала Надомница, решив продемонстрировать действие препарата (о котором когда-то рассказывал Доктор) и показать студентам, как можно «в бронхах разжижить слизь». Наверное, ни о чем. Просто, как говорят, черт ее попутал. Доктор, будучи еще в ординатуре, обнаружил, что один из антидотов (противоядий), в избытке имевшийся в больничной аптеке, можно также использовать и для быстрого разжижения слизи в бронхах астматиков. Достаточно ввести его в вену больного или в трубку капельницы, которую обычно ставят при приступе удушья. Впервые применив его с разрешения Заведующего отделением, Доктор рассказал об этом Доценту, а позднее сделал небольшое сообщение на аспирантской конференции. Надомница хорошо запомнила это сообщение, кроме одной маленькой детали: инъекцию нужно делать после капельницы или во время нее. Но такие мелочи ее не интересовали, поэтому, вызвав процедурную медсестру, она ввела в вену Реанимированной полный шприц этого состава…
Доктор при этом не присутствовал, ибо к тому времени по заведенному распорядку, сделав обход своих палат, уехал в лабораторию. Зато на следующий день его ждал «сюрприз»: Надомница успела уже раззвонить всем, какие опасные рецепты лечения предлагает Доктор. Ведь после этой инъекции Реанимированная рухнула без сознания, и ее в шоковом состоянии еле успели довезти до реанимации, теперь уже повторно. Дежурный реаниматолог, правда, успел спросить, что случилось. И на невнятный лепет испуганной Надомницы «о необходимости разжижить в легких вязкую мокроту» с юмором заметил:
– Вот и хорошо, что мокрота стала жидкой. Теперь мы ее всю и откачаем…
Обо всем этом успокоившаяся Надомница со снисходительной улыбкой рассказывала присутствующим в ординаторской, когда перед утренней конференцией туда забежал Доктор. В таком бешенстве он не был никогда.
– Посмотрел бы я, как было бы вам со студентами весело, если бы ее не откачали, – язвительным тоном заметил он, не обращая внимания на присутствующих там ординаторов.
А потом, оставшись с ней наедине, весьма неделикатно высказал все, что о ней думает, посоветовав никогда не совать свой нос ни в его исследования, ни к его больным. Забыв об осторожности, напомнил ей про ее подлый донос. А в заключение напомнил еще и поговорку, что хуже дурака может быть только дурак с инициативой. В общем, нажил себе смертельного врага.
Надомница в долгу не осталась. Конечно, первым делом побежала к Шефу, переврав, как только можно, эту историю, случившуюся якобы по вине Доктора с его сомнительными рекомендациями. Не забыла настучать и про подслушанный разговор о слайдах. С этого дня и потянулась за ним, как тяжелая болезнь, черная полоса…
Глава 41. Черная полоса
«Чёрная – чернее не бывает» – такой оказалась очередная полоса в жизни Доктора, ибо неприятности наступали на него непрерывной чередой. Вначале, после памятного разговора с Надомницей, он обратил внимание на плохо скрываемое недовольство и раздражение Шефа от его выступлений на аспирантских субботах. По установленному порядку аспиранты и научные работники должны были отчитываться там о проделанной за неделю работе. Но какой отчет можно представить за неделю, если, отрабатывая новую методику, только набираешь материал? Сколько бы ты не набрал данных, цифры выглядят одинаково. Так что у Шефа всегда был повод для критики:
«Опять все то же самое. Когда же будет результат?»
А когда Доктор пытался рассказывать о своих экспериментах по исследованию процессов, происходящих со слизью в бронхах астматиков, то кроме язвительно-насмешливых комментариев не выслушивал ничего. Да и как, если не насмешку, можно было воспринимать фразу типа «ну, вот сейчас мы еще про одно новое открытие услышим…»
Ну, а кафедральные недоброжелатели – Завуч, Стукач и прочие – в ответ на критические комментарии Шефа подобострастно улыбались и перешептывались. Хотя по их лицам было видно, что этими усмешками и перешептыванием они просто скрывают свое полное невежество. Да и как могли они что-то понять, не имея химического образования, которому Доктор отдал больше пяти лет жизни еще до поступления в медицинский институт? Поэтому-то все специальные термины, даже самые простые, в его докладах (полимеризация, окисление сульфгидрильных групп, водородные связи, неньютоновские свойства и прочие) они воспринимали как китайскую грамоту, которой на кафедре терапии не место.
– Слава Богу, что они хоть слово «гемоглобин» знают, а то бы давно предали меня анафеме, – заметил как-то Доктор, несмотря ни на что сохранявший уверенность в себе.
И наверное, за излишнюю самоуверенность и был наказан судьбой: на глазах у самого Шефа в палате Доктора замертво рухнул Теофедринчик – астматик, предпочитавший всем лекарствам единственные, всем известные таблетки. Думаю, что любой врач хотя бы раз встречал «образованного» (или просто упертого) больного, который, считая себя умнее всех, пытается навязать медицинскому персоналу свои установки. Да вот, хотя бы вспомнить знаменитого на весь мир компьютерщика, считавшего, что свой рак он вылечит голодной диетой. А когда понял, что все же ошибся и кинулся к врачам на химиотерапию, было поздно: метастазы сделали свое дело. Или всемирно известный химик – нобелевский лауреат, проповедовавший исцеление от того же рака и прочих болезней лошадиными дозами аскорбиновой кислоты, или, проще говоря, витамином С. Ведь сколько людей умерло, поверив в этот «нобелевский» бред! Да и сам он в конце концов умер от рака. А слушал бы врачей, может, по-другому все сложилось бы и у него, и у других глупцов, следовавших его теории. Хотя без глупцов, наверное, многие лишились бы пропитания. Ведь именно на их вере в чудо паразитируют тысячи жуликов, предлагая свои «гениальные» рецепты исцеления за один день, сеанс, процедуру, курс или даже мгновенно. Причем исцеляют от всего: от астмы, рака, диабета, сглаза, порчи… Читатель, может быть, и сам все это видел в газетах, журналах и особенно в интернете. Но тут я опять отвлекся, так что вернемся к Теофедринчику…
В палате Доктора он появился вместе с капельницей, поставленной в приемном отделении. Изможденный вид, одышка, назойливый, ни на минуту не прекращавшийся кашель, хрипы, свисты и одышка – все это свидетельствовало о достаточно серьезной ситуации. Состояние его немного улучшилось лишь после нескольких капельниц, поставленных в первые два дня. После чего Доктор решил с ним детально разобраться, назначив все необходимые обследования и анализы, на которые требовалось три-четыре дня. Получив все результаты, он очень озадачился, почему его новый пациент до сих пор жив. Ибо главные показатели дыхательных тестов у того составляли не более 10-20% от нормальных! А часть из них даже и не определялась из-за неспособности Теофедринчика сделать полный и мощный выдох. Хотя явные астматические симптомы: хрипы, одышка и сильный кашель у него практически исчезли.
После долгого разговора с этим доходягой выяснилось, что последний год тот фактически не принимал никаких лекарств, кроме дешевых таблеток – «Теофедрина» – из ближайшей к его дому аптеки. А баллончики с аэрозолями и прочие достижения фармакологии игнорировал принципиально, будучи убежденным, что «все они гормональные» и даже пытался доказать это Доктору. Что, вообще говоря, неудивительно, ибо и до сих пор многие больные, да и некоторые врачи, вполне безобидные бронхорасширяющие аэрозоли нередко путают с гормональными. Как говорится, «слышали звон, да не знают, где он». Но тут я что-то опять отвлекся…
Читатель может удивиться и даже задаться вопросом: неужели когда-то «Теофедрин» можно было свободно купить в аптеке? Этот, считающийся наркотическим препарат? Да, именно так: ставший ныне «наркотическим», раньше он продавался совершенно свободно и безо всяких рецептов, ибо такого количества наркоманов, как сейчас, в стране не было. Бóльшая часть населения лекарства употребляла по прямому назначению, а немногочисленные наркоманы, жившие в то время, даже не догадывались, что из этих таблеток и ацетона можно приготовить дешевый и убойный «винт», как сейчас именуют самопальный наркотик…
Тут Доктору стало все понятно: этот действительно «упертый» типчик, облегчая ежедневный кашель и одышку, как он ласково повторял, «теофедринчиком», просто не замечал, что постепенно загибается из-за того, что нижние отделы легких закупориваются мелкими пробками слизи. А нарастающую исподволь дыхательную немощь он компенсировал, лежа на диване большую часть суток, пока не долежался до приступа, приведшего его на больничную койку. Прояснив ситуацию, Доктор терпеливо и долго пытался растолковать Теофедринчику, как он его стал называть, откуда появились все его проблемы, чтобы убедить в необходимости нормального лечения.
– Вначале курс капельниц, а если будет нужно, и гормональные таблетки. После чего можно начать ингаляции, которые очистят дыхательные пути… Тогда, может, появится шанс на нормальное самочувствие и здоровье, – прочитав упрямому астматику целую лекцию, закончил он свою речь, тут же увидев по его лицу, что зря так долго распинался.
– Нет уж, я и теофедринчиком себя поддерживаю неплохо. Вы меня еще недельку покапайте, и я домой пойду. За столько лет я уж сам, как профессор, стал разбираться в лечении.
– Недельку вы, может, еще и протянете, но вот больше… По крайней мере, сильно рискуете, – пытался припугнуть «знатока» Доктор и наставить, как говорят, на путь истинный.
Но все разговоры были бесполезны, хотя Доктор все же надеялся его убедить, подлечить и благополучно выписать из отделения домой. И уж точно не подозревал, как все неожиданно это закончится: через пару дней, зайдя в палату на обход, он застал Шефа, пытавшегося реанимировать этого «профессора», лежащего бездыханным на полу… Да, некстати, решил Доктор вместо обхода больных сходить вначале в процедурный кабинет за новой партией флаконов для соплей. С этими флаконами в руках он так и стоял ошеломленный перед Шефом, пытавшимся делать покойнику дыхание «рот в рот».
– Он ведь только что после капельницы, – это все, что мог с виноватым видом сообщить Доктор.
– Разберемся, – мрачно ответил Шеф, поднимаясь с колен, – вы бы лучше за больными смотрели, а не флакончики по клинике собирали.
Крыть, как говорят, было нечем. И как назло, в последующие месяцы за этой смертью последовала череда других.
Глава 42. Сегодня – Бог, а завтра – прах!
«Сегодня – Бог, а завтра – прах!» – так, кажется, писал Державин уже в преклонном возрасте. Думаю, что если бы он был врачом, то написал бы это гораздо раньше…
Да и как не согласиться с этим, когда сталкиваешься с парадоксальной несправедливостью судьбы. Семидесятилетний старик, пролежавший неделю под завалами здания после землетрясения в Японии, выжил, а двадцатипятилетний парень, полный сил и планов, да к тому же, только что женившийся, вдруг умер прямо в самолете, возвращаясь с отдыха на море. И вряд ли стоит винить в этом фельдшеров или врачей: не исключено, что он умер бы и в реанимации, как Сердечник, когда-то переведенный туда Доктором. Может, кто-то скажет: «Судьба! От нее не уйдешь».
Сам Доктор когда-то считал, что все определяет не судьба, а ритмы жизни и смерти, которые он с энтузиазмом рассчитывал в первые годы ординатуры. Но как-то так получилось, что, занявшись астмой, соплями и ингаляциями, он напрочь забросил это занятие, ибо времени на все не хватало. Ведь чтобы даже для одного человека определить координаты «на пути жизни и смерти», требовалось несколько часов чертить графики, а потом рассчитывать результат наложения друг на друга множества биоритмов. А теперь, когда ежедневно приходилось часами обсчитывать другие графики – спектрограммы, полученные при исследовании десятков образцов из мокроты астматиков, время на такие пустяки уже не оставалось.
Это сейчас с помощью компьютера можно рассчитать все за пару минут, хотя может и не получиться. Автор как-то сам заинтересовался этим вопросом, сделав попытку рассчитать свой прогноз на перспективу. Все же интересно было узнать, удастся ли закончить свой бессмертный (шутка!) роман и написать следующую книгу – продолжение о жизни Доктора в наши дни? Но ничего так и не получилось: собрав с десяток разных компьютерных программ для расчета биоритмов, ваш покорный слуга, к своему удивлению, обнаружил, что при одинаково заданных условиях они выдают совершенно разные результаты. В чем была причина, трудно сказать, но, скорее всего, у написавших эти программы людей кривыми были или руки, или мозги. Ну, а нормальных коммерческих продуктов для подобных расчетов от Билла Гейтса пока не появилось. Так что и автору пришлось с этим делом завязать. Но вернемся лучше к нашему герою…
Доктор особо не удивился, когда обнаружил, что в следующем месяце у него «образовалось» целых четыре ночных дежурства, а три из них шли подряд одно за другим каждую неделю. Хотя все ординаторы и аспиранты дежурили в клинике максимум один или два раза в месяц, он оказался должен тем, с кем поменялся сменами. Ибо пару раз ему пришлось вынужденно сделать это из-за срочной (и, к слову сказать, очень выгодной) халтуры: Напарник урвал большой заказ на фотосъемку юбилея директора крупного завода. Юбилейные торжества продолжались попеременно в разных местах целый месяц и как назло совпадали с дежурствами Доктора. Вот он и вынужден был просить коллег о подмене. Ну, а когда все закончилось, настал час расплаты: ему предстояло отстоять четыре ночные вахты, две из которых попали на воскресенья – единственные свободные от работы и обязательных «аспирантских суббот» дни.
«За все приходиться платить, – успокаивал себя Доктор, – зато денег заработал еще на год вперед».
Огорчало только то, что дежурства эти оказались в кардиологии, где он давно не появлялся. Весь предыдущий год он дежурил в терапевтическом и «астматическом» отделениях. И при ежемесячном составлении расписания дежурств от кардиологии старался уклоняться. На психику до сих пор давила давнишняя история с Сердечником (который умер после перевода в реанимацию) и последовавшей затем жалобы его родственников в Минздрав. И хотя Доктор сделал тогда все правильно и наказания, кроме неприятного разбора, не последовало, осадок в душе от этой истории остался надолго.
«Ничего не поделаешь, видно судьба», – старался хоть как-то ободрить себя Доктор, выходя на первую ночную вахту и в душе надеясь, что судьба не преподнесет ему больше никаких сюрпризов.
Но, как оказалось, зря надеялся: у вновь поступившего больного с подозрением на инфаркт развился сильнейший болевой приступ, и пришлось ставить капельницу с нитроглицерином. Где-то через полчаса боли стихли. Но что-то Доктора беспокоило. То ли взгляд – невидящий и безразличный у еще вполне молодого мужчины. То ли обреченность и равнодушие, с которым он отвечал на вопросы. Все это было странно, непонятно и тревожно, поэтому он и записал в историю вызов реаниматолога для решения вопроса о переводе в БИТ (блок интенсивной терапии). И почему-то совсем не удивился, когда на вызов прибыл его бывший коллега по учебе – Реаниматор, о котором я рассказывал в истории с Сердечником.
Проучившись в московской ординатуре и вкусив в полной мере все прелести столичного бытия, Реаниматор решил, что ни за что не вернется в свою северную «Тьмутаракань», где мясо и колбаса полагались только по праздникам. И за полгода до окончания учебы женился на невзрачной и неказистой девице, оказавшейся вместе с ним на последнем учебном цикле. Девица эта была махонького роста, жутко курносая, с грудью нулевого размера и к тому же носила большущие роговые очки, занимавшие пол-лица. Еще в первый год Доктору подумалось, что она, похоже, поставила на своей личной жизни крест, потому что уж очень задиристо и агрессивно общалась со всеми ординаторами мужского пола. Оттого и не вызывала ни у него, ни у других особой симпатии. Ко всему прочему, у нее была дурная привычка громко шмыгать носом и прилюдно сморкаться в раковину ординаторской, не обращая внимания на присутствующих. Может, она так проявляла свою независимость, кто знает? Только вот Доктора, имевшего всегда в карманах по два свежих носовых платка (и ежедневно менявшего их), от этого всегда передергивало. Но, видимо, никак не повлияло на чувства Реаниматора, усмотревшего гораздо больше достоинств в коренной москвичке, чем в подруге-красавице, ждавшей его два года, как говорил поэт, «в глуши забытого селенья…». Там она и осталась, а Реаниматор остался работать в московской больнице штатным врачом блока интенсивной терапии. Как говорят, любовь зла. Хотя рассказ мой вовсе не об этом…
А о том, что история, бывшая когда-то с Сердечником, повторилась и в этот раз. Переведенный Доктором к Реаниматору в БИТ больной скончался этой же ночью. И даже постоянное наблюдение с интенсивной терапией оказались бесполезными. Видно, правду говорят: против судьбы не попрешь! Ну, а на утренней конференции, в отличие от той давней истории, особых вопросов не возникло, только Шеф как-то особенно пристально посмотрел на Доктора. Собираясь через неделю на следующее дежурство, он и не предполагал, что все это повторится, хотя на душе опять было тревожно. Но последовавшие затем события выглядели просто как дурной сон: вызов в палату, жалобы на боль, дурное предчувствие, запись в истории о необходимости перевода в БИТ и … появление Реаниматора. Думаю, читатель уже догадывается, что история вновь повторилась с одним лишь отличием, что умершей оказалась пожилая женщина…
Может, кто-то скажет: «Мистика!» И будет прав. Как, если не мистическими причинами, объяснить повторную встречу двух коллег на дежурстве? Как могло случиться, что незапланированный перенос дежурств Доктора совпал с плановыми вахтами – сутки через трое – у Реаниматора? Хотя дело все было не в мистике, а сложившимся так калейдоскопе, именуемом «графиком дежурств». И согласно ему, встреча эта повторилась и на следующем дежурстве…
Третье дежурство вначале не предвещало ничего особенного. Новых больных не поступило, а об остальных, требующих особого наблюдения, позаботились лечащие врачи, оставив рекомендации на ночь. Так что Доктор надеялся отстоять эту вахту без происшествий. И на вызов к местной знаменитости – Промедольщику, лежавшему в этом отделении уже третий месяц, отправился совершенно спокойно.
Промедольщик страдал неизлечимым заболеванием, превратившим его сердце в огромный и дряблый кусок мяса, не способный нормально перекачивать кровь. По правде говоря, его уже и не пытались лечить (медицина была и впрямь бессильна), а лишь к назначенным и совершенно бесполезным таблеткам дважды в день кололи наркотик от болей да вызывали реаниматолога с дефибриллятором, если происходила остановка сердца. Известность свою Промедольщик заработал тем, что пережил девять остановок сердца с клинической смертью и ровно столько же успешных реанимаций. О чем с гордостью рассказывал студентам, которым его показывали кафедральные преподаватели. Так что, справедливо считая себя местной достопримечательностью, он был вполне доволен жизнью, даже не предполагая того, что его ждет. Единственное, о чем он беспокоился, это как бы дежурный врач не забыл назначить положенный укол полюбившегося ему «Промедола».
Когда-то давно ежедневный стакан водки довел его до смертельной болезни. Ну, а теперь на смену алкоголю пришел тупой синтетический наркотик. И эти инъекции, ставшие его ежедневной потребностью, превратили его в наркомана, как когда-то «зеленый змий» – в алкоголика. Но это не мешало ему радоваться жизни, не задумываясь особенно о будущем, а ежедневный обход врача, списывающего очередную «ампулу счастья» в историю болезни, встречать довольной улыбкой. Так же довольно улыбаясь и облегченно вздыхая от того, что, наконец-то получит свою вечернюю дозу, Промедольщик радостно поприветствовал дежурного врача. Доктор навещал его и раньше, делая «назначения» обреченному, но не задерживался особенно долго в его палате. Но в этот раз ему показалось, что все здесь не так, как обычно. Что именно, понять было трудно. То ли интонация, то ли улыбка, то ли какое-то выражение на лице – радостное и одновременно отстраненное. Как у пассажира на вокзале перед отправлением поезда в далекий, далекий путь.
«Снова в туннель, где, как говорят, виден ослепительный свет, уходящий в вечность?» – подумал он и решил на всякий случай вызвать Реаниматора.
То, что тот дежурит вместе с ним, он уже узнал, заранее справившись в БИТе. Только вот как обосновать вызов реаниматолога для консультации? Ясно ведь, что Промедольщик – не жилец. И то, что он пережил девять клинических смертей, – просто фантастическое везение. Ведь по статистике половину сердечников даже после первой остановки сердца реанимировать не удается. Но не напишешь же, что «больной скоро умрет». Тем более, что у того на данный момент и особых жалоб-то нет, а лишь обычное желание «уколоться и забыться». Поэтому Доктор решил в истории болезни оставить запись лишь о сделанной по назначению инъекции, а Реаниматора просто предупредить о своих подозрениях. Тогда, если что-то и произойдет, Промедольщика, может быть, успеют спасти в десятый раз…
– И откуда такая информация? – иронически хмыкнул приглашенный Реаниматор в ответ на странное предупреждение.
– Точно не могу сказать. Просто я это вижу и чувствую… И мне кажется, что-то обязательно случится сегодня, – раздумывая, как лучше определить свои опасения, ответил Доктор.
– Ну, кому кажется, тот крестится – с ехидством заметил коллега, но, видимо, вспомнив о судьбе всех переведенных на их совместных дежурствах в БИТ, добавил:
– Ты прямо как вестник Смерти … Видишь ее, что ли, с косой?
Доктор отреагировал на это ехидное замечание просто:
– Не опоздай с дефибриллятором…
В итоге все произошло так, как и предчувствовал Доктор. Дежурная медсестра, зайдя в палату и увидев, как «странно дернулся» (как она выразилась) уже бездыханный больной, прибежала за Реаниматором в БИТ. Тот прибыл вовремя, но все реанимационные мероприятия оказались напрасными. Так Промедольщику и не удалось пережить десятую клиническую смерть. Ну, а Доктор, встретившись с Реаниматором на следующем дежурстве, рассказал ему о том, как он иногда чувствует присутствие смерти…
Глава 43. Едва увидел я сей свет…
«Едва увидел я сей свет, как надо мною смерть скрежещет…» – ужасался Державин. И совсем не зря: ведь приближение смерти в нашем бренном мире чувствует все живое. Вот взять, хотя бы, собак: почувствовав, что конец близок, они забиваются в нору или щель подальше, чтобы их никто не нашел, и там проводят последние часы. Доктор еще с детства и на всю жизнь запомнил, как рыжий и веселый пес по кличке Верный, проживший год во дворе их дома, вдруг бесследно исчез. И как он ни старался найти своего верного и непоседливого друга, все было безрезультатно. И только через пару дней (а дело было летом) запах выдал его последнее убежище: пес прорыл ход под дровяным сараем и так под ним и остался, пока его оттуда не извлек сосед. Потом его закопали в саду под фруктовыми деревьями, где росли абрикосы и сливы, а маленький Доктор, любивший фрукты и бегавший в сад по нескольку раз на дню, перестал вообще туда ходить. Так что весь урожай Матери пришлось собирать одной…
Так Доктор впервые столкнулся со смертью, хотя разговоры о ней – этой старухе с косой, какой ее себе воображают люди, слышал с самого раннего детства. Мать не могла забыть страшной истории с Отцом, когда «утром проводила его на работу здоровым и молодым, а вечером встретила в гробу». Эти слова она часто повторяла, жалуясь на свою нелегкую судьбу. Трагедия, случившаяся с Отцом, сломала ее на всю оставшуюся жизнь: она стала мнительной, суеверной и богобоязненной. Доктор помнил, как у них дома стала часто появляться сморщенная Старуха с иконками и молитвами и как потом Мать стала ходить в церковь и даже как-то потащила его с собой…
Полумрак и заунывное пение бородатого батюшки в странном одеянии, размахивающего дымящимся кадилом на цепи, большущие деревянные доски (тогда он не знал слова «икона») с намалеванными на них темными и грозными ликами, кресты с черепами и скелетами наводили страх. А пугающие и непонятные завывания со словами «смертью смерть поправ» довели его вообще до состояния полного ужаса. И страшные кошмары после посещения этой маленькой церквушки рядом с кладбищем долго преследовали его по ночам. Религия с тех пор ассоциировалась у него лишь с ужасом и страхом смерти. Впечатления детства о посещении «храма Божьего» Доктору запомнились надолго. Так же, как и странная история, рассказанная ему Матерью, о том, как изнывая от длительного стояния в кладбищенской церкви и разглядывая окружающих его людей, он, указав пальцем на ту самую Старуху, вдруг спросил:
– А что, эта бабушка тоже скоро умрет?
– Почему? – оторопев от неожиданности, озадачилась Мать.
– А вон ее встречают в гробе, – повторил он засевшую в голове фразу и показал пальцем на какую-то икону.
– Замолчи сейчас же, – испуганно зашептала она, – один лишь Бог решает, кого к себе прибрать.
И видно, Бог действительно решил это сделать, потому что Старуха эта преставилась на следующий день…
– Видение это было тебе, – так закончила свой рассказ Мать, о котором Доктор как-то вспомнил много лет спустя.
Вспомнил в тот год, когда его направили в госпиталь на военно-медицинскую комиссию, после которой и уволили в запас. В машине, на которой везли Доктора, оказался и знакомый майор – его преподаватель, страдавший от болей в спине, вызванных, как посчитал хирург медсанчасти, обычным радикулитом. Только вот радикулит этот не проходил больше месяца, несмотря на ежедневные процедуры и лечение. Майор говорил об этом всю дорогу, досадуя, что на носу летний отпуск, который он собирался провести исключительно на охоте где-то в глухой тайге.
– Но ничего, сейчас спину подлечу, и все будет в порядке, – бодро, но как-то неуверенно закончил он.
Доктор, впервые увидевший своего преподавателя таким растерянным, пригляделся к его лицу, и вдруг его охватили беспокойство и тревога. Тут и вспомнился тот рассказ матери и те самые слова: «проводила здоровым… встретила в гробу». Смутившись, отогнал эти мысли и поддакнул:
– Конечно, все будет в порядке…
Но, отыскав его на третий день в госпитале, понял, что тревога была не напрасной: у майора обнаружили опухоль позвоночника.
– Она совсем небольшая и доброкачественная, так что операция будет несложная, – все повторял тот слова хирурга, как бы надеясь на лучшее.
– Через пару недель выпишут…
Но вместо выписки последовали совсем другие события. Вроде бы после проведенной операции майор быстро пришел в себя, но на следующий день вдруг потерял сознание: без видимой причины у него началось желудочное кровотечение. И вновь он оказался на операционном столе, где ему отрезали треть желудка, после чего в сознание он уже не приходил. Так что когда ночью в реанимации он, по недосмотру медсестры, скатился и упал с кровати, сломав бедро и три ребра, то уже ничего не чувствовал…
Затем очередная бессмысленная операция и реанимация с теперь уже бесполезными капельницами. Потом, по просьбе жены, перевод в отдельную палату, где она, обливаясь слезами, круглосуточно дежурила у его постели, бесконечно повторяя, как молитву:
– Все будет хорошо, ты обязательно поправишься.
Но надеялась на лучшее только она. Майору было уже все равно, а окружающему персоналу – тем более. Как говорится, на нем все поставили крест. И врачи, и министерство обороны, быстренько списавшее его еще при жизни после военно-врачебной комиссии, состоявшейся сразу же после второй операции. Так из майора он превратился в инвалида, получившего вместо приличного денежного довольствия совсем неприличную пенсию. На эту пенсию и должна была впредь существовать его нигде не работавшая жена с двумя детьми.
«Вот так механизм министерства обороны избавляется от ненужных винтиков», – рассудил Доктор, поняв, что если здоровье подкачает, то и от него со временем могут избавиться точно так же.
Так что от предложения врачей оставить его на нестроевой службе он категорически отказался, предпочтя уволиться из армии навсегда… Обреченный взгляд майора и его жены, которые все уже понимали, но все же надеялись на лучшее, вспомнился Доктору спустя много лет на курсе онкологии в институте. Точно такой же взгляд он не раз замечал и научился безошибочно распознавать у раковых больных. В те годы советское здравоохранение еще руководствовалось «гуманной» установкой – не озвучивать больному настоящего диагноза. Рак желудка представляли язвой, меланому – воспаленной родинкой, так же, как и другие злокачественные образования – полипами, разрастаниями и прочим. Хотя, по правде говоря, многие больные догадывались, а нередко и точно знали, что на самом деле происходит с ними. Но не могли смириться с этим знанием, продолжая «подыгрывать» врачам…
«В нашей палате все больные – раковые, кроме меня. Врачи говорят, что у меня обычный полип…»
Но в глазах этих несчастных Доктор видел, что они все знают и понимают. Поэтому, наверное, его и не покидало ощущение полной безнадежности, когда обреченные на смерть, пытаясь обмануть свой рассудок, повторяли заученную версию своей болезни. А еще безнадежнее было то, что и сами врачи знали, что их пациенты знают правду. Так же, как и Раковый, умерший на первом самостоятельном дежурстве Доктора, эту правду знал. Потому-то Доктор и смог себе представить смерть несчастного во всех подробностях, как это и случилось. И никакой мистики в этом не было. Просто он с детства почему-то ощущал близкое присутствие смерти, ну, а позже – в мединституте – научился и видеть ее в глазах обреченных больных…
Глава 44. Толстушка
Закончился «месячник» еженедельных дежурств, и Доктор наконец успокоился. Все-таки тревожно было приходить в отделение, беспокоясь о том, что, взглянув в чьи-то глаза, снова ощутить присутствие Смерти – этой ненавистной старухи, визит которой, как убедился наш герой, нередко оказывается неожиданным.
К счастью, четвертое – последнее в этом месяце – дежурство оставалось в «астматическом отделении», в котором никаких сюрпризов не предвиделось. Так оно и вышло: отчитавшись за прошедшую ночь на утренней конференции и быстренько обойдя свои палаты, он уехал домой отдыхать. А заодно и подумать, что делать с новенькой больной – Толстушкой (как окрестил ее Доктор за необъятные размеры), поступившей в его палату накануне. Толстушка – женщина преклонных лет, к астме не имела никакого отношения – она поступила по линии Минздрава с «затянувшимся бронхитом» (как было указано в направлении на госпитализацию). И главная проблема заключалась в том, что в легких у нее «засела» инфекция, на которую не действовали практически никакие антибиотики. Это было совершенно понятно из микробиологического анализа, имевшегося в приложенной выписке. Десять проведенных бронхоскопий и многократная антибактериальная терапия так и не решили эту проблему. Единственный и самый мощный антибиотик, к которому была чувствительна выявленная инфекция, тоже особенно не помогал. Его уже назначали дважды с минимальным результатом – каждого курса хватало на неделю, а потом все возвращалось снова: и кашель, и интоксикация, и зеленая мокрота, одного вида которой достаточно, чтобы отравить жизнь любому человеку…
К счастью, на этот раз ей повезло – она попала к Доктору, который, как уже знает читатель, занимался проблемой очищения бронхов от слизи, в которой как раз и «живет» эта подлая инфекция. И с «технической» точки зрения ему было безразлично, чем именно болеет пациент. Ведь Доктор был не обычным врачом, каких большинство. В первую очередь он был инженером, и поэтому к проблемам больных людей подходил не так, как большинство его коллег, о чем и писал в своем дневнике:
«Действия врачей подчас просто бессмысленны: они пытаются лечить болезни, о которых порой весьма мало знают. А лекарства, о которых они знают еще меньше, часто назначают людям, о которых ничего не знают вообще».
И, наверное, был по-своему прав. Ведь нередко врач так и делает: от головы – одна таблетка, от живота – другая, а от простуды – обе сразу. И дозы всем одинаковые – по одной три раза в день. Не поможет одна, назначает другую, и так до бесконечности. Ну, а самые осторожные эскулапы сразу начинают выпытывать у обратившегося к ним страдальца:
«А что вам лучше всего помогает? Может, это и попробуем?»
Думаю, читатели не раз встречались с такими врачами в районных поликлиниках, хотя и больницах они не редкость, особенно в нынешнее время. В отличие от них, Доктор предпочитал действовать по-другому. Выслушав жалобы больного и оценив все симптомы болезни, он не хватался за первое, пришедшее в голову, а пытался понять, что стоит за этими жалобами и симптомами. Ведь взять, например, кашель: он может возникать от десятка болезней – от астмы и бронхита до рака легкого и болезней сердца. И «лечить» кашель, как это советуют гражданам фармацевтические компании, рекламируя свои препараты по телевидению и радио, – просто чушь собачья! Вначале нужно разобраться, от чего возникает этот самый кашель, а потом выписать то, что вылечит болезнь, а не просто облегчит симптомы.
Именно так, просчитав все варианты и найдя «поломку» в организме человека, Доктор назначал то, что помогало наверняка. К тому же он никогда не придерживался правила «по одной таблетке три раза в день», а рассчитывал дозу, исходя из веса больного, назначая, если нужно, не три, а десять таблеток. И практически никогда не ошибался…
А случай с Толстушкой был явно непростой. Долго изучая выписки из ее истории болезни, он понял, что предыдущее лечение было неудачным от недостаточной дозы антибиотика: стандартного количества в инъекциях было для нее, весящей почти сто килограммов, явно мало. Впору было бы его удвоить, но врачи, видимо, следовали инструкции, которая предупреждала о высокой токсичности препарата, действующего на почки и печень. Ну, а рекомендуемая доза из шприца просто «расползалась» по всей стокилограммовой массе, оставляя инфицированным легким едва ли десятую часть.
«Вот если бы обработать бронхи, где сидит инфекция, «присыпав» все антибиотиком, как заразные места присыпают хлоркой, то хватило бы и половинной дозы», – пришла в голову Доктору неожиданная мысль.
«Но как ввести антибиотик в порошке? Может быть, с помощью спинхалера?» – вспомнил он про ингалятор с небольшим пропеллером внутри.
Правда, тот предназначался лишь для капсул с инталом, но, повертев в руках этот незатейливый приборчик, Доктор быстро сообразил, как его переделать, чтобы можно было вдыхать любые лекарства. Переделка заняла всего пару часов, и в итоге получилось устройство, которое позволяло вдохнуть в порошке не только любое средство, но и в любом количестве. Приготовление препарата для ингаляций заняло еще меньше времени: антибиотик из десятка флаконов, смешанный пополам с обычной содой и растертый в ступке в мелкую пыль, подошел для этой цели идеально. И с этого дня два раза в день Толстушка засыпала «Докторский» порошок в модернизированный ингалятор до указанной отметки и, судорожно его вдыхая, морщилась от горьких остатков, «дравших» язык и глотку.
– И за что мне такое наказание, – причитала она в первые дни, отплевывая изо рта вместе со слюной остатки приготовленной Доктором горькой и противной на вкус смеси.
– А что, три десятка уколов в мягкое место приятнее? – ехидно парировал рационализатор. – Терпите и дней через десять избавитесь от зеленых соплей навсегда.
Толстушка недоверчиво косила глазом, но лечение не прекращала, и вскоре состояние ее потихоньку стало улучшаться. Прошел изнуряющий кашель, исчезла слабость и потливость, а дней примерно через десять, как и было обещано, совсем исчезли зеленые сопли, которые донимали ее почти весь последний год.
– Ну вот, – констатировал Доктор на очередном обходе, – все идет по намеченному плану. Понаблюдаю вас еще недельку, потом выпишу домой. А если вдруг проблемы снова появятся, назначу вам еще курс своих фирменных ингаляций.
Толстушка молча кивала головой, теперь уже готовая на все, что предложит ей Доктор, и преданно, с обожанием, смотрела на своего спасителя…
На аспирантской конференции, последовавшей в ближайшую субботу, Доктор рассказал о своей новой идее очищения бронхов от хронической инфекции. Он с энтузиазмом перечислял, сколько еще разных препаратов можно вводить в легкие с помощью модернизированного им ингалятора, ожидая от Шефа если не похвалы, то одобрения за инициативу и творческий подход к делу. Ведь, рассказывая о своем изобретении, Доктор, как ему показалось, заметил заинтересованность на лицах коллег. Правда, не на всех. Большинство с недоумением слушало его выступление, по-видимому, так и не поняв, для чего все это нужно. Сам Шеф тоже сидел с хмурым и безразличным видом и дождавшись, когда Доктор закончит выступление, спросил:
– Вам что, больше нечем заняться? Легкие, уважаемый аспирант, – это ведь не помойка. И совершенно ни к чему запихивать в них все, что придет вам в голову!
Доктор от неожиданности сначала будто онемел. Вот уж такой оценки своей работы он не ожидал точно. Но увидев, как ехидно улыбаются и качают головами (показывая свое полное согласие с Шефом) все его кафедральные недоброжелатели, он быстро пришел в чувство и неожиданно для всех резонно возразил:
– Совершенно с вами согласен. Легкие – не помойка. Поэтому я и пытаюсь очистить их от зеленой мокроты и инфекции.
Шеф оторопел от такого нахальства. Он даже представить себе не мог, что кто-то может выразить несогласие с его мнением. А Завуч с Парторгом от изумления только чуть было рты не разинули, но спохватившись, начали с ехидными улыбками перешептываться, видимо, обсуждая, как Шеф теперь начнет «прессовать» Доктора. Так оно и вышло: подводя итоги недели, тот снова повторил свою ироническую фразу «о новых открытиях Доктора и отсутствии конкретных научных результатов». И с той поры, когда бы он ни общался с «этим строптивым аспирантом» (прибавив еще одно определение к личности Доктора), на лице его отражалось постоянное недовольство. Черная полоса продолжалась. Доктор ходил вечно хмурый и каждую минуту ждал очередной неприятности или выговора от Шефа. И лишь Доцент, решив как-то ободрить его, «дружески» посоветовала:
– Ты зря так выпячиваешься. Шеф этого не любит. Появилась идея, обсуди ее с ним, а когда он одобрит, можешь делать, что задумал. Да только не забывай упомянуть, что ты это вместе с ним придумал…
– Ну, спасибо, – иронически поблагодарил Доктор, – а я то и правду забыл, что это он мне посоветовал… Следующий раз буду иметь в виду.
И только Толстушка по достоинству «заценила» (как сейчас модно говорить) изобретение своего лечащего врача. Через неделю, на утреннем обходе – в день выписки – она с чувством обняла Доктора, к слову сказать, опешившего от такой фамильярности.
– Вот он, мой спаситель, – стала причитать она, подталкивая Доктора к стоящему рядом молодому мужчине (оказавшемуся ее сыном), – вот кого нужно благодарить.
– Да чего уж там, – смутился «спаситель», – собирайтесь, не буду вам мешать, зайду попозже.
Вслед за ним бросился ее сын, и, догнав уже у самой ординаторской, пытался впихнуть Доктору в карман халата плотненький конвертик.
«Деньги, наверное», – подумал Доктор, и решительно отталкивая руку с конвертом, от подачки отказался категорически:
– Знаете, я человек не бедный и буду вам благодарен, если вы это уберете.
– Ну, я же от чистого сердца, – пытался настаивать сын.
– Вот-вот… От «чистого сердца» людям и доставляют неприятности, – заметил Доктор, скрываясь за дверью ординаторской.
– Я все равно вас отблагодарю. Вот увидите, – пообещал вслед сынок Толстушки.
И отблагодарил …
Глава 45. Благодарность и ее последствия
Недели через три на утренней конференции в зале появилась заместитель главного врача с какими-то бумажками в руках.
– Министерство здравоохранения переслало в администрацию письмо от больной, лечившейся в нашей клинике, – объявила она, – и сейчас я его зачитаю…
С первых же прочитанных строк Доктор понял, что письмо это написала Толстушка. Оно начиналось с подробного описания всех ее злоключений и мытарств, как это всегда и бывает с рассказами больных. О том, как ни в одной из больниц, которые перечислялись далее по списку, ей так никто и не смог помочь, пока министерство не направило ее в эту замечательную клинику к этому замечательному врачу, вылечившему ее и вернувшему надежду на долгую жизнь, с которой она уже в душе попрощалась…
Причитаниями и жалобами этот экземпляр эпистолярного жанра напомнил Доктору письмо Ваньки Жукова «на деревню дедушке», а благодарностью и славословиями – историю о воскрешении Лазаря. И расписано это все было таким «штилем», что Доктору стало даже не по себе (и даже как-то стыдно, что ли), как бывает, когда человека по ошибке принимают за героя, которым потом оказывается совсем другой человек…
«Только этого мне не хватало, – подумал Доктор. – Может, благодарность, как утверждал Эзоп, – это и признак благородства души, но ее последствия будут точно неблагородными».
И первое подтверждение этому увидел на лице Шефа: тот улыбался, но как-то недобро, с удивленной усмешкой, как будто хотел сказать:
«Надо же, я этому выскочке выговор сделал за его самодеятельность, а он все никак не угомонится».
Доктор почти угадал, потому что Шеф, направляясь в кабинет, пригласил к себе Завуча и спросил:
– Он что, специально эту больную уговорил написать письмо в министерство?
– Этот выскочка может, – не замедлила подтвердить та предположение Шефа.
И ехидно добавила:
– Вроде как своими «изобретениями» удивить всех хочет.
«Я ему покажу изобретения. Проучу хорошенько, чтобы не высовывался никогда», – решил Шеф, отпуская свою верноподданную, соглашавшуюся всегда и со всем, что бы ей не говорили.
Доктор не знал об этом разговоре, но последствия «благодарности» не заставили себя долго ждать. Ибо на следующий день по пути в отделение услышал на лестнице женские голоса, доносившиеся с верхней площадки:
– И что, действительно, никто не мог эту больную вылечить?
– Ну это он явно сам ее уговорил так написать. Популярность себе зарабатывает. Шеф так и сказал, что слишком выпячивается. Недаром многие терпеть его не могут…
При внезапном появлении Доктора разговор смолк, и он увидел перед собой Надомницу, которая, видимо, и пересказывала последние сплетни невесть откуда взявшейся Падловне – бывшей «хозяйке» астматического отделения. В свою бытность заведующей она так достала всех медсестер, что они и придумали ей это прозвище, изменив ее отчество всего на одну букву. Но эта буква точь-в-точь определила ее натуру, ибо подлее ее не было человека не только в отделении и корпусе, а может, и во всей больнице. К счастью для Доктора, когда он пришел туда работать, Падловны уже не было. На ее место назначили энергичного и делового Заведующего, который не только навел там полный порядок, но и сделал отделение одним из лучших в больнице. За что и заслужил благосклонность Шефа. Благодаря ему Доктор быстро освоился на новом месте, набрался опыта, освоил функциональные исследования и, начав заниматься научной работой, так и остался там до конца ординатуры. Заведующий стал для него не только коллегой по работе, но, можно сказать, и другом, с которым он часто обсуждал свои идеи и планы. А что до Падловны, то Доктор об особе этой даже и не вспоминал, поскольку встречался с ней лишь пару раз еще ординатором, когда попадал на дежурство в ее отделение. Но она его не забыла:
– Какие люди, – с неприкрытой насмешкой начала она, – работают теперь в МОЕМ отделении! – Прославленные на уровне министерства. Может, скоро и вся страна о вас узнает?
– Положим, хоть и прославился, но не в вашем отделении, – хмуро огрызнулся Доктор, добавив для ясности:
– Теперь, насколько мне известно, здесь другой заведующий.
– Ну, думаю, это временно, я ведь скоро возвращаюсь насовсем. Муж мой (гордо подчеркнула она МОЙ) получил повышение в МИДе.
(Здесь следует пояснить, что муж Падловны служил то ли в Камбодже, то ли еще где-то в Азии каким-то советником, чем она необычайно гордилась).
– Вот и поработаем с вами вместе.
– Посмотрим, – так же хмуро отреагировал Доктор и тут же поспешил в приемную к Секретарю, решив незамедлительно узнать у нее последние кафедральные новости…
Разговор с Секретарем его сильно обеспокоил, так как обещание Падловны вернуться на заведование реально подтверждалось. Секретарь во всех подробностях описала, как Шеф на пороге своего кабинета ее любезно встретил, приветствуя «дорогую гостью». А Завуч, имевшая привычку в этот час просиживать в приемной, даже заключила Падловну в объятия и тоже проследовала вслед за ней в кабинет. Потом подали чай, и они около часа что-то обсуждали. Ну, а под конец Шеф вызвал к себе Стукача и Парторга и вот тогда-то Секретарь и услышала обрывок разговора, когда Шеф, провожая Падловну из кабинета, заверил:
– Не волнуйтесь, к вашему возвращению его уже здесь не будет. Мне тут уже многие советовали с ним разобраться.
И кивнул головой в сторону Стукача и Парторга. Ну, а те, в свою очередь, послушно закивали в ответ.
– Похоже, место это придется твоему другу освободить, тут явно подкоп под него готовится, – подвела итог Секретарь. – Хорошо бы его предупредить обо всем.
Доктор тут же поспешил к Заведующему, но того не оказалось на месте – кабинет был на замке. Тогда поспрашивал у медсестер и выяснил, что тот накануне взял причитавшиеся ему отгулы.
«Может, завтра все успею рассказать», – решил Доктор, подумав, что приехать в отделение нужно будет с утра пораньше.
Но накануне поздно лег спать и назавтра еле-еле успел прибежать к началу утренней конференции. А когда она началась, то понял, что опоздал…
Глава 46. Травля
Конференция в это утро почему-то началась не с докладов дежуривших врачей, а с выступления Шефа, который, выйдя к трибуне, начал с того, что раз в стране идет перестройка, то она должна начаться и в клинике. И в первую очередь, с наведения полного порядка. Какой порядок он имел в виду, Доктор так и не понял, ибо речь Шефа больше напоминала знаменитые апрельские тезисы Вождя революции: одни сплошные лозунги. Но вот заключительная часть его выступления ошеломила не только Доктора:
– Думаю, трудовой коллектив нужно поставить в известность, что в отношении Заведующего следственные органы начали проверку и в ближайшее время он может быть привлечен к ответственности за взятки и поборы с больных.
«Так вот как он решил с ним разобраться, сволочь! – мысленно возмутился Доктор. – Чтобы для Падловны место освободить…»
И тут же поймал себя на мысли, что никогда еще не думал и не говорил о Шефе в таких выражениях. Ведь еще в армии привык к формальному почитанию вышестоящих чинов, хотя среди них действительно встречались настоящие сволочи. Зал же вообще ошеломленно замолк, и обычные перешептывания, как это всегда бывает, вмиг прекратились. Образно выражаясь (как любят писатели), в зале воцарилась мертвая тишина. Но через секунду она вмиг сменилась разноголосым гомоном:
– Не может быть!
– Давно пора…
– Как же так, ведь его считали одним из лучших среди всех отделений…
– Допрыгался…
– Давно пора с этим разобраться! – тявкнул со своего места Стукач, преданно глядя на оратора.
«Вот ведь, гаденыш! Наверняка, по указке Шефа вылез, – мысленно прокомментировал Доктор. – Ну, а где же Заведующий? У него что отгул на два дня? Странно, что его нет с утра на месте».
Но так оно и оказалось: все было заранее спланировано на дни, когда Заведующий взял два дня отгула, чтобы решить какие-то свои личные проблемы. Ну, а после этого он так и не появился на работе по «совету» из администрации больницы, «порекомендовавшей» ему некоторое время переждать. К тому же других вариантов у него и не было. Не станешь же объяснять каждому встречному, что произошло какое-то недоразумение, и что вот-вот все разъяснится. Но благополучно переждать не получилось, а наоборот, вышло еще хуже…
По всей клинике поползли самые разные слухи и сплетни. И как это обычно бывает, переходя по цепочке от одного уха к другому, они тут же оборачивались обвинениями. Так что буквально за пару дней уважаемый всеми человек превратился в изгоя, на которого навесили, как говорится, «всех собак». Тут же нашлись и «очевидцы», уверявшие, что чуть ли не сами готовы свидетельствовать обо всем. Одни рассказывали про деньги, которые Заведующий брал за госпитализацию с больных «со стороны», другие – про поборы с родственников в виде коньяков, икры и прочих деликатесов. Нашлись и вообще «гниды» (как говорил Шариков), с наглым видом заявлявшие, что ни одна капельница в отделении не ставилась бесплатно. А в качестве доказательства приводили «убийственный» факт: жена Заведующего работала медсестрой процедурного кабинета, где все капельницы и готовились. В общем, «разоблачили» этакий преступный семейный подряд. Ужаснее всего было то, что эти негодяи смогли убедить если не всех, то очень многих сотрудников терапевтического корпуса.
К тому же кто-то настучал про якобы «незаконную схему госпитализации» больных из других районов Москвы, приведя в качестве примера жену Стоматолога. И хотя направление для нее было выписано вполне официально как приезжей родственнице, было совершенно ясно, что «копать» под Заведующего начали серьезно.
А когда через пару дней Шеф так же, на утренней конференции, объявил, что против Заведующего уже возбудили уголовное дело и его вот-вот посадят, всколыхнулась новая волна пересудов. Доктор искренне переживал за своего коллегу, но понимал, что сделать ничего нельзя. Приговор был вынесен заранее.
Особенно старалась Завуч, лицемерно причитая, какой это позор для кафедры и клиники, и при каждом удобном случае прилюдно поливала Заведующего грязью.
– Как же раньше никто этого замечал: то рубашки каждый день у него новые, то жене шубу купил. На одну зарплату так не живут, – услышал Доктор знакомый голос, подходя как-то раз к приемной у кабинета Шефа.
Зайдя внутрь, он демонстративно хлопнул дверью и тут же увидел Завуча в компании «единомышленников» – Стукача, Парторга и Надомницы, с удивлением уставившихся на него. Нисколько не скрывая того, что слышал разговор, иронически улыбнулся и ехидно поинтересовался у Завуча:
– Следствие ведут знатоки? (Был такой сериал на советском телевидении). Что, уже все рубашки его пересчитали или деньги, которые он за них заплатил? Может, и за меня теперь возьметесь? Я вот перстни каждый день разные ношу. Не хотите в органы заявить?
– Еще и твой черед настанет, – грубо и злобно огрызнулась та, отвечая на его вызов.
– Посмотрим, чей раньше, – парировал Доктор, – мне-то до пенсии еще далеко…
Завуч, оскорбленная в лучших чувствах, чуть не задохнулась от такого нахальства и тут же побежала жаловаться Шефу. Хотя и понимала, что Доктору теперь бояться нечего: больше тех гадостей, что она ему наделала, уже не сделать. Да и самого Доктора ее регулярное тявканье давно не тревожило: ведь она отвечала лишь за работу с ординаторами, не имея к аспирантам никакого отношения. Хотя, как говорят в народе, не стоит дразнить старую собаку – ведь даже она может укусить. Наверное, не нужно было с ней так себя вести, но Доктор просто не мог промолчать, если сталкивался с несправедливостью и подлостью, даже когда это лично его не касалось. За что часто и получал: в училище – синяки в драках за эту самую справедливость, ну, а позже – в академии – более серьезные неприятности.
Помнится, в армии, узнав, что старшина-каптерщик при обмене обмундирования вместо новых сапог выдает бэушные (из ремонта), прилюдно назвал его «форменной сволочью». Начальство старшине лишь поставило на вид, а Доктору за неуставные отношения впаяло десять суток ареста. Не пеняя на судьбу, он стоически отсидел этот срок на гарнизонной гауптвахте. Но зато впоследствии узнал, что «срок свой мотал» (как говорят зэки) в той самой камере, где несколько месяцев после ареста держали главного НКВДэшника, пересажавшего полстраны в лагеря. Гарнизонная тюрьма стояла на крутом берегу реки, и верные «сталинские соколики», пытаясь освободить своего главаря, решили сделать под его камеру подкоп. И докопались! Но ошиблись, и вместо камеры попали в караулку, где их благополучно и повязала охрана. А то ведь как знать: может, и история страны пошла бы по-другому. Тут я что-то опять отвлекся с очередной байкой, так что вернемся к истории с Заведующим…
Будучи другом Заведующего и часто бывая в гостях у него дома, Доктор видел, как скромно жила его большая семья в потрепанной временем хрущевской двушке. И оттого ни на минуту не сомневался, что все обвинения в его адрес – обычная клевета. Что до подарков от больных, то, конечно, мало кто устоит от бутылки коньяка или коробки конфет, которыми в предпраздничные дни были заставлены столы в ординаторской. Хотя сам Доктор от этих подношений всегда отказывался. Если же «благодарные родственники» очень уж настаивали, он, чтобы их не обидеть, предлагал:
– Знаете что, отнесите все это медсестрам на пост, все-таки они вашу благодарность заслужили больше…
Что же касается денег и поборов, процветающих в нынешнее время, такового в те годы и в помине не было, ибо врачи тогда были совсем другими. Им и в голову не приходило беззастенчиво (как это практикуется сейчас) вымогать что-нибудь за свою работу. Ведь у большинства людей, работавших в советской медицине, слово «совесть» было не просто существительным из русского языка. Ну, тут я что-то опять отвлекся…
И все же Доктор был уверен, что повод для начала травли в отношении Заведующего какой-то был. Поэтому и решил узнать, из какой это мухи раздули целого слона. Но как это сделать? Не спросишь же Шефа прямо, за что он топчет ногами «образцового заведующего отделением», именно так представив его Ученому совету на защите диссертации. Ситуацию прояснила жена Заведующего, рассказав, с чего это все началось: с бутылки коньяка, принятой от «благодарной» больной. Которая вмиг перестала быть благодарной, когда речь зашла о преждевременной (как она считала) выписке ее домой в «нестабильном состоянии». Недолго думая, она накатала на него жалобу главному врачу, не забыв написать и про свое подношение.
И хотя это «разоблачение» можно было без последствий просто выбросить в корзину, Заведующего припугнули этим заявлением, милицейским расследованием и крупными неприятностями в ближайшее время. Не зная законов, да и будучи трусоватым от природы, он тут же поверил, что из-за этой говенной бумажки его могут посадить. Поэтому в итоге и написал заявление «по собственному желанию». Да и что ему оставалось делать, если начальство твердо решило от него избавиться.
Но в благодарность за понятливость и послушание Шеф пристроил его «на должность» в другую клинику на окраине Москвы, где он прозябает и по сей день. И хотя Доктор с ним больше не встречался, эту историю о подлости Шефа и его кафедральных холуев запомнил навсегда. Правда, не подозревая, что вскоре ожидает его самого. Но об этом, читатель, я расскажу в своей следующей книге.
Глава 47. Помощница
Надежды на то, что Шеф оставит его в покое, не сбылись: тот продолжал «прессовать» Доктора при каждом удобном случае. То, видите ли, исследования его выглядят неубедительными и не могут быть нигде опубликованы, то вдруг оказывается, что работа с больными у него хромает. Масла в огонь неизменно подливала Надомница с «единомышленниками», которых с той поры у нее заметно прибавилось. Язвительно подзуживала Доктора при каждом удобном случае, что, мол, вся его работа – никчемная трата времени. Типичная лженаука, вроде алхимии. А уж на аспирантских субботах своими тупыми замечаниями вообще доводила его до состояния полного бешенства. Так что однажды, в ответ на ее очередной комментарий, что «… от перехода электронов из одного энергетического состояния в другое у нее вообще все в голове перепуталось», он не выдержал и ехидно заметил:
– Каждой голове свое наказание!
Присутствующие в конференц-зале отреагировали по-разному: одни развеселились, другие насторожились, ожидая реакции Шефа. Ну, а тот, не поняв сразу, о чем идет речь, спросил с недоумением в голосе:
– Причем тут голова?
Те, кто вначале пытались скрывать смех, после слов Шефа снова зашлись в приступе веселья, а самые преданные холуи – Стукач, Завуч и прочие – скорчили возмущенные рожи. Сама же Надомница, злобно зыркнула в сторону Доктора, и увидев, как он ей еще и подмигнул, едва не лопнула от бешенства. И с тех пор всегда проходила мимо со скукоженным от злости лицом, делая вид, что его не замечает. Но Доктора это вообще не волновало. У него была другая забота: как быстрее обучить Помощницу, которую Шеф прислал ему «на стажировку».
Помощница познакомилась с Шефом на научной конференции, где он произвел на нее неизгладимое впечатление своим выступлением, так выгодно отличавшим его от косноязычных коллег. И поэтому, когда ее, как самую молодую преподавательницу, откомандировали в Москву на курсы повышения квалификации, она в первую очередь наметила визит на кафедру Шефа. Как к самому передовому и прославленному в этой области профессору. Который к тому же не скупился и на комплименты. Помнится, в перерыве между докладами, обсуждая с Шефом вопрос, а какую тему для диссертации ей стоило бы наметить, в ответ неожиданно услышала:
– Подумаем. Главное, чтобы занятия наукой не отразились на вашей очаровательной внешности!
Совершенно понятно, какой выбор сделает любая женщина после такого заявления. Так что, прибыв в столицу и быстренько оформив в институте все документы, она прямо с утра помчалась на кафедру обаявшего ее Шефа. Ну а там, даже не дождавшись окончания утренней конференции, заранее заняла очередь под дверью его кабинета. Когда Шеф появился, улыбнулся и вежливо поздоровался, она обрадовалась, что ее не забыли. Но уже в кабинете на всякий случай решила напомнить и о себе, и о том бывшем разговоре по выбору перспективной диссертационной темы.
Особо долго не раздумывая, Шеф предложил:
– Один наш аспирант занимается очень интересными исследованиями, думаю, что аналогичную тему можно будет разрабатывать и на вашей кафедре…
И прямиком отправил ее к Доктору, добавив на прощание:
– Будете у него помощницей, пока не освоите его методику и всему не научитесь.
Ничего не подозревая, радостная от того, что наконец определилась с диссертационной темой, она появилась у Доктора, даже не предполагая, что ее ждет впереди. Но когда узнала, что ей предстоит заниматься исследованием мокроты легочников, содрогнулась от ужаса, представив, как выглядит эта зеленая и вонючая слизь. Ей тут же захотелось убежать от этого совсем необаятельного и лысеющего типчика в кое-как отглаженном халате обратно к Шефу – красавчику, напомнившему ей и ростом, и статью, и шевелюрой испанского монарха. Сдаться его милости и просить более благородного и безвредного занятия. Ну не могла же она – первая из институтских красавиц, с дивным макияжем и безупречным маникюром – предаться столь низменному занятию. Достойному лишь зачуханной девицы со спутанными патлами, без признаков косметики на лице и заусенцами вокруг ногтей от частого мытья рук – обычного женского типажа терапевтических отделений. Каковых в клинике Шефа, как она смогла заметить, обойдя все ординаторские, было предостаточно.
Но поговорив с Доктором не более получаса, она неожиданно для себя, еще и не начав эту работу, вдохновилась так же сильно, как в юности. Когда зачитывалась книгами Джой Адамсон, воображая себя такой же бесстрашной защитницей диких зверей. И мечтала, закончив школу, стать биологом или ветеринарным врачом, чтобы посвятить всю свою дальнейшую жизнь братьям нашим меньшим. Но прагматичные родители настояли на другом, рассудив, что от больных людей выгоды будет гораздо больше. По их совету она и поступила в медицинский институт. Правда, продолжала всю жизнь подбирать и лечить бездомных кошек и собак…
Не меньшее впечатление, чем книги о тиграх и леопардах, произвел на нее и рассказ Доктора о своих исследованиях. Она даже не представляла себе, что о таком, казалось бы, отвратительном предмете – астматических плевках, можно узнать столько интересного и невероятного. Так что спустя некоторое время ей уже казалось, что о другой работе она и не помышляла. Да и сам Доктор уже не казался ей таким противным. Перевернуть астматический мир! Это, несомненно, стоило даже маникюра…
Который, кстати, и не пострадал, ибо уже дня через три она, как «королева шантеклера» (как прозвали ее больные), в хирургических перчатках, накрахмаленном халате и колпаке, с непременным макияжем на лице гордо ходила из палаты в палату, составляя флаконы с соплями на блестевший в ее руках поднос. «Картина маслом» – так бы охарактеризовал ее появление герой известного сериала. И был бы прав, ибо выглядела она такой же очаровательной, как девушка с подносом на одноименной картине Филиппа Мерсье, ну разве только более веселой и современной…
Правда, быть помощницей Доктора оказалось непросто. Как это всегда бывает при обучении чему-то новому, ошибки неизбежны. И неудивительно, что она периодически делала что-то не так или даже вообще все портила. Ну а Доктор, не отличавшийся особым терпением и деликатностью, начинал ей долго и раздраженно выговаривать. А однажды, когда она испортила недельный запас реактивов, предназначенный для работы, разъярившись не на шутку, возопил:
– И что же ты, кикимора такая, натворила?
Правда, тут же опомнился и стал оправдываться:
– Извини, это я нечаянно, от злости. К тому же кикиморы бывают не только страшными, но даже, наоборот, прелестными, веселыми и умными. Хотя и проказливыми, такими, как ты…
Думаю, любая женщина согласилась бы выглядеть всегда прелестной и к тому же умной, пусть даже и кикиморой. Понятно, что она его тут же простила, признав, что виновата сама. Правда, надо сказать, что не всегда дело кончалось миром. Ведь она, хоть и терпела вопли и ругань Доктора на все, что делала неправильно, бывало не на шутку обижалась. А иногда начинала в ответ переругиваться с ним. Но в итоге они всегда мирились. К тому же она быстро поняла, что Доктор, как известный герой, повторявший, «что он старый солдат», просто «не знает слов любви». И на самом деле вовсе не грубиян и невежа, каким мог показаться вначале, а обычный продукт «трудного военного детства» – семилетнего пребывания в суворовском училище, где галантности особо не обучали…
Ну, а Доктор с той поры стал ласково называть ее Кикой. Но чаще Кисой. Потому что ему – новому наставнику и его «сопливому» делу – она стала верна так же, как Киса Воробьянинов Остапу (надеюсь, все эту историю знают). Так что через некоторое время они стали неразлучны, и все время ее непродолжительных командировок на кафедру Шефа проводили вместе. И, разумеется, встречались не только на кафедре. Поэтому неудивительно, что вскоре она стала его женой. Но это, как говорят, уже другая история, и о ней я расскажу в следующей книге. А в этой позабавлю читателя историей о Рыцаре и Прекрасной Даме, которую рассказала Доктору его верная Помощница…
Глава 48. Рыцарь и Прекрасная Дама
История эта случилась в провинциальном городке на одной из научных конференций. Как все произошло, читатель узнает из дальнейшего рассказа. Но прежде надо сказать, что настоящие или воображаемые прекрасные дамы, вроде Дульсинеи Тобосской, встречаются только в старинных романах. Современные красавицы ими могут казаться лишь только до момента, пока не откроют рта для интервью или не представят поклонникам свою «обнажёнку» в Фейсбуке или Инстаграмме. Тут же сразу станет ясно, что прекрасная дама – такой же вымерший вид, как мамонты или динозавры.
Рыцари, правда, вымерли не все – ведь чтобы ими быть, особых талантов не нужно. Достаточно своих дам оберегать от толпы, дарить им цветы, при случае поддерживать под локоток, ну и вообще, соблюдать приличные манеры. А если к тому же не быть косноязычным, пользуясь нынешним лексиконом, с его оборотами – «типа», «короче», «круто», «нештяк», «чувак» (или «чувиха» – в зависимости от обстоятельств), а обладать обольстительным красноречием, то тогда уж точно можно считаться настоящим кабальеро.
В отличие от современных кавалеров, Шеф жаргонных словечек не употреблял, да, наверное, и не знал. Поэтому всегда выражался витиевато и красиво, так что выглядел авантажно, не хуже каких-нибудь римских патрициев или греческих философов. Хотя трудно себе представить, как это можно, читая занудный научный доклад типа «Экстракорпоральная коррекция функции иммунокомпетентных клеток при неспецифических процессах в респираторной системе», казаться Плинием или Сократом. От такого словоблудия не только ум за разум зайдет, но и вообще начнет ненароком язык заплетаться. Но это представляло трудности лишь для заурядных личностей. Шеф же, как личность незаурядная, умудрялся не только все это гладко проговаривать, но и по ходу цитировать классиков даже там, где им, вроде бы, совсем и не место. И прямо с трибуны, трагически вздымая руки, обратиться к залу, вставив в свою мудреную речь что-нибудь этакое, пафосное:
«Какой же путь иммунного ответа здесь выбирает лимфоцит? Научная загадка!»
А в конце, перед тем как сорвать шквал аплодисментов, непременно добавить:
«To be or not to be? … Вот в чем вопрос!»
На большинство ученых дам, особенно утонченных, эта смесь «французского с нижегородским» оказывала неотразимое действие, как песни какого-нибудь менестреля. Даже, можно сказать, околдовывала…
Правда, на том научном слёте, где все произошло, дам было не так уж и много. Но все же надо было так случиться, что на одну из них и обратил свое внимание Шеф. Стоя на трибуне, но еще не начав выступления, он вдруг увидел, как она, забежав в последнюю минуту в зал, испуганно озирается у первого ряда в поисках свободного места. Которых, кстати, уже и не осталось. Ведь на выступлениях кремлевского «генерала» от медицины всегда был аншлаг: кафедральные старались выслужиться, или, по крайней мере, не получить втык за отсутствие на важном научном мероприятии. Провинциалам, особенно молодым, было интересно увидеть московскую знаменитость, имя которой было давно у всех на слуху. Ну, а их руководителям – вечно озабоченной профессуре – понять, в какую сторону подул свежий научный ветерок. Поэтому они внимательно слушали, во все вникали и сидели тихо. В отличие от экзальтированных особ, которые по любому поводу выражали свой восторг бурными аплодисментами, даже если ничего и не понимали. Уж больно впечатляюще действовало на них красноречие Шефа…
«Хорошо излагает, собака… Учитесь!» – так оценил бы его выступление и сам Остап Сулейман Берта Мария Бендер-Бей, сын турецкоподданного и, конечно, был бы совершенно прав. Ибо такого энтузиазма слушательниц после драматического «to be or not to be» не вызывал даже сэр Лоуренс Оливье на подмостках британских театров… Но вернемся к нашей Прекрасной Даме.
Кем она была, история, как говорят, об этом умалчивает. Да это особенно и не важно. Важно то, что она была настоящей дамой, способной оценить благородный поступок своего рыцаря. Ибо как еще можно было назвать Шефа, величественно сошедшего со сцены в руке со стулом и благородно предложив ей занять место в центральном проходе между рядами…
И дальнейшие полчаса, слушая яркую и образную речь, так отличавшую его от большинства косноязычных коллег, она все больше и больше проникалась к докладчику неземным чувством обожания. Которое стало нестерпимым после короткой беседы в перерыве, когда она робко подошла к нему с вопросом о перспективности своей научной работы, что, кстати, делают многие провинциалы и провинциалки, пытаясь заручиться поддержкой влиятельного лица для успешной защиты своих нетленных трудов. И хотя Шеф обворожительно улыбался и двум другим дамам, стоявшим рядом с ней в одном ряду будущих соискательниц и соискателей, она романтически вообразила, что он улыбается именно ей. И, конечно, не подозревала, что быть галантным в присутствии симпатичных особ женского пола, но при этом соблюдать дистанцию – было обычным состоянием Шефа, прозванного в его родном Кремлевском Управлении еще и «дамским угодником»…
Непродолжительный разговор, вежливое одобрение и мимолетное, ни к чему не обязывающее «обещание» посодействовать ей в дальнейшей работе над диссертацией Шеф минут через пять уже и не помнил. Сколько таких обещаний он пораздавал за свою карьеру? Всех и не сосчитать! И то, что вскоре обо всем забыл, было вполне естественным для его натуры. Но не для Прекрасной Дамы, которая не забыла ни о чем. Поэтому и стала после этой короткой беседы с неподдельным восхищением и обожанием взирать на своего научного Рыцаря и повсюду следовать за своим кумиром. Так что с этого момента ее можно было считать скорее верным оруженосцем Санчо Пансой, а вовсе не прекрасной Дульсинеей Тобосской…
Окружающие это быстро заметили и, как обычно бывает, стали судачить между собой, как это, у такого верного мужа, каким для всех представлялся Шеф, вдруг появилась симпатичная спутница. Естественно, обсуждать этот вопрос ни с ним лично, ни даже просто при его приближении не осмеливались. И только верный Портфелé, регулярно таскавший за Шефом его папки и портфель на все важные мероприятия, деликатно поинтересовался, что это за прекрасная незнакомка преследует его по пятам. Заметив ненароком, что общество чрезмерно навязчивой соискательницы может немножко запятнать его репутацию…
Тут Шеф не на шутку встревожился и в последний день конференции, после заключительного напутствия ученым всех мастей и рангов, скрылся в неизвестном направлении. Все присутствующие, также как и Прекрасная Дама, не придали этому особого значения, полагая, что тот торопится в гостиницу собрать свои пожитки, чтобы не опоздать на скорый поезд в Москву. Где без него, конечно же, не могли обойтись высокопоставленные кремлевские особы. Ну, а поскольку все остальные участники отбывали к местам своего обитания лишь на следующий день, то им полагалась еще и культурная программа с экскурсией по симпатичному провинциальному городку и вечерним фуршетом, организованным расторопной администрацией. Куда все и отправились организованной гомонящей толпой…
Все, за исключением Прекрасной Дамы, которая, не задерживаясь нигде ни на секунду, помчалась в ближайший цветочный магазин, чтобы забрать там заказанный заранее миленький букетик из роз. Представляя, как будет рад этому незначительному знаку внимания ее кумир, забытый неблагодарной научной массой, польстившейся на буфет с дармовой выпивкой. И по дороге на вокзал все представляла, как они вдвоем до самого отправления поезда будут говорить, говорить и говорить… Обсуждая самые важные и интересные научные предметы. И как жестоко ошиблась!
Потому как, пробежав несколько раз весь перрон вдоль стоящего поезда, Шефа она так и не встретила. Тогда, вычислив все купейные вагоны (не будет же Рыцарь ютиться в плацкартном!), она стала пробегать от одного окна к другому в надежде увидеть его изнутри. Стоящие на перроне люди с изумлением пялились на то, как Прекрасная Дама с букетом и отчаявшимся лицом минут эдак пятнадцать стучала в одно окно, что-то там внимательно рассматривала, а затем кидалась к другому. Но еще с большим изумлением уставились вдруг они на мужчину профессорского вида – в костюме и галстуке – вприпрыжку бежавшего по перрону вдоль поезда, но только не с букетом, а с двумя чемоданами в руках. Это и был уже упомянутый Портфелé, уезжавший в Москву вместе с Шефом и тащивший и свой, и его багаж. До отхода поезда оставалось уже не более минуты. Но он-то знал, куда бежать. Ведь билет у него был в одно купе вместе с Шефом…
Она как-то сразу это поняла женской интуицией – тем самым умением разобраться в происходящем, не подключая лишних логических рассуждений. И бросившись вслед за ним, поразилась тому, что даже угадала, в какое купе он зайдет (на самом деле все другие, которые она уже просмотрела, были заполнены). Подбежала к вагону, приникла к стеклу, за которым мелькнула тень преданного носильщика барской клади, но вначале увидела в купе лишь анфас Портфелé да профиль умирающего от смеха брюнета кавказской наружности. Это Дагестанец – приятель Доктора – жестами предлагал Шефу спуститься вниз из своего укрытия – с багажной полки, где он так малодушно спрятался от Прекрасной Дамы, еще издалека заметив и её, и букет…
Поезд тронулся, и последнее, что она с недоумением отметила – помятую сорочку, съехавший набок галстук и всклокоченные волосы своего кумира, в раскоряку слезавшего сверху.
«Как с таким ростом непросто…», – разочарованно подумала Прекрасная Дама, выбрасывая ненужный теперь букетик в ближайшую урну.
В то время как Шеф, «оправив перышки», вальяжно расположился у окна, обозревая проплывающие мимо пейзажи и радуясь тому, что нашел выход из затруднительного положения…
Остается только добавить, что других женщин, кроме собственной жены, Шеф не просто сторонился, а панически боялся. И если ему доводилось оказаться в присутствии молодой особы, он чувствовал себя нерешительно и ужасно неловко. Поэтому всегда старался соблюсти безопасную, с его точки зрения, дистанцию. К тому же еще со студенческих лет ему часто вспоминалась и никак не забывалась история, произошедшая в сталинские времена с известным кремлевским консультантом (а впоследствии – «врачом-вредителем»), обвиненным в домогательстве к пациентке. И не просто в домогательстве, а в форменном садизме. И, вправду, ведь только садист мог сладострастно исследовать женскую грудь зубами вместо стетоскопа. Ведь, как писала советская пресса, «…в припадке бешеной страсти, вместо оказания больной необходимой врачебной помощи, этот садист искусал ей грудь и нанес этим тяжелую физическую и моральную травму». Ну, а поскольку для многих врачей нет большего удовольствия, чем публично вывалять в дерьме собственного коллегу, советская врачебная и научная общественность вынесла свой суровый приговор этому «преступнику»…
Много лет спустя профессора реабилитировали, выяснив в конце концов и личность покусанной – штатного сотрудника – провокатора НКВД, но только вот справедливость, как это обычно и бывает, восторжествовала слишком поздно – он к тому времени давно умер. Но Шеф резонно считал, что дыма без огня не бывает. Ведь профессор тот, как говорили, несмотря на свое положение и должность, был всегда окружен симпатичными ординаторшами.
«За это и поплатился», – такой вывод из этой истории сделал он давным-давно, завязав, как говорят, на память узелок. Ибо учиться, в отличие от большинства людей, Шеф предпочитал только на чужих ошибках. Больше мне, как автору, добавить нечего. А лучше перейти к следующей главе с очередным рассказом о Докторе…
Глава 49. Заграница нам поможет
Неприятности, наступавшие одна за другой во время «черной полосы», перестали преследовать Доктора лишь к Новому году. Наступило затишье.
«Душевное спокойствие как новогодний подарок Деда Мороза», – порадовался он наступившей передышке.
И все время не переставал с тревогой ожидать новых проблем. Но, похоже, их больше не предвиделось. Шеф как будто потерял к нему всякий интерес. Тут же, как по команде, притихли и все кафедральные холуи, оставив его в покое и демонстративно игнорируя сам факт его существования. Словно он снова оказался в прошлом, когда его – ординатора первого года – никто в клинике не знал и не замечал. Правда, теперь его это совсем не огорчало, а наоборот, радовало. Ведь после шести месяцев волнений, переживаний и тревог наступило время спокойствия. Которое вскоре закончилось на одной из январских аспирантских суббот.
Когда Шеф объявил, что у него и его однокашников – коллег-аспирантов – заканчивается последний – третий – год обучения. Так что пора всем им вплотную заниматься предстоящей защитой. А раз так, то в оставшиеся шесть месяцев аспирантуры им предоставляется «творческий» отпуск для написания диссертации. Доктор ужасно обрадовался этому известию: еще бы, целых шесть месяцев не видеть постылых физиономий Парторга, Завуча, Стукача и остальных кафедральных холуев, так отравлявших его существование.
«Отключить домашний телефон, выспаться наконец всласть, пока, как говорят, морда не опухнет. Ну, а диссертация фактически уже давно готова – скомпоновать все свои статьи в один том да написать литературный обзор. Дел всего на пару месяцев. В остальное время можно и с Напарником поработать – ведь деньги имеют свойство быстро исчезать. Особенно когда не экономишь…» – начал сроить планы Доктор, услышав эту новость.
Мечты, мечты… Они тут же закончились, когда Шеф объявил, что персонально ему, помимо диссертации, предстоит подготовить по проведенным исследованиям доклад и выступить с ним на международном симпозиуме, который состоится через два месяца в Москве.
– Посмотрим, что скажут представители фармацевтической компании о вашей научной работе. Они и оценят ее. Надеюсь, вы оправдаете доверие, представляя кафедру на таком важном мероприятии.
Доктор понуро кивнул головой, добавив:
– Конечно… Постараюсь…
И мысленно распрощался со своими мечтами отдохнуть и, не напрягаясь, подготовиться к кафедральной апробации диссертации. Но особо не расстроился, хотя недели две предстояло писать текст, еще столько же времени готовить иллюстрации и делать слайды. Да еще, как минимум две субботы потратить на «репетиции» предстоящего выступления перед Шефом. Что он обычно практиковал со всеми, кто готовил доклады к важным мероприятиям. А это мероприятие было особенно важным: всего пару лет назад немецкая компания выбросила на рынок новый отхаркивающий препарат (являющийся, кстати, и по сей день лидером мировых продаж), и работ по изучению его эффективности было не так уж и много. А исследований по применению его у астматиков не было опубликовано вообще ни одного. Так что появился шанс не только оказаться в первых рядах испытателей, но и первым опубликовать свои результаты. Что, конечно же, было бы большим плюсом для предстоящей защиты.
Правда, показалось странным, что это вдруг Шеф отказался от доклада, а выставил вместо себя аспиранта, которого особо не жаловал, хотя сам никогда не упускал возможности покрасоваться на трибуне. Но после недолгих раздумий смекнул, что Шеф, особо не разбираясь в его работе, касавшейся непростых физико-химических исследований, предпочел не рисковать, чтобы не попасть впросак. Ведь ясно, что неудачный доклад «неоперившегося» ученого – аспиранта – вскоре все забудут, особенно если его не публиковать. Зато в случае успеха и публикации имя руководителя будет стоять на первом месте в списке авторов от кафедры, на которой эти исследования проводились. Ну, а лично для него всегда найдется «почетная» третья позиция после Шефа и Доцента. И хотя это огорчало, все равно вырисовывалась неплохая перспектива.
«Заграница нам поможет», – подытожил Доктор свои размышления, вспомнив гражданина О. Бендера.
И начал тут же обдумывать, с чего лучше начать работу над предстоящим докладом…
Симпозиум собрался представительный: на нем присутствовали не только сотрудники фирмы, разработавшие этот препарат, но и ученые, первыми начавшие его испытания в Германии – на родине изобретения. В программе доклад Доктора стоял четвертым в списке. И выступившие до него трое ораторов, похоже, не произвели на фирмачей особого впечатления. В этом не было ничего удивительного: хотя они все, как один, дружно нахваливали очередные «пилюли», ничего нового рассказать о них так и не смогли. За исключением того, как хорошо это «чудодейственное» средство помогает легочникам и улучшает у них откашливание. Ну а самым главным «доказательством» служило то, что вместо восьми таблеток старого лекарства можно было давать всего две таблетки нового. Что, собственно, было ясно и так: дозировка новых таблеток превышала старую как раз в четыре раза…
Все это предприимчивые немцы знали и без них. Так что байки про самочувствие испытуемых, количество истраченных таблеток, так же как и «обоснования» дозировок для легочников всех мастей не поразили никого из присутствовавших. Как и главный тезис о том, что все их клиенты-страдальцы выздоровели именно от этих таблеток, потому что кашлять они стали меньше на сколько-то там процентов…
Откровенно говоря, фирмачей это не очень-то интересовало: главной целью для них, как и у любой другой компании, было «продавить» новое лекарство через Фармкомитет, чтобы как можно быстрее начать продажи. Ибо важнее всего для любой коммерции – это рост закупок, продаж и, в конечном итоге, прибыли. Для этого и нужны им были восторженные отзывы участников, прокладывающих путь к принятию положительного решения Минздравом. Поэтому они одинаково радушно приветствовали каждого докладчика, несмотря на сквозящую через вежливые улыбки откровенную скуку…
Ну, а выступления главного «генерала» от пульмонологии, чья кафедра являлась в те годы базой Фармкомитета, они ждали больше всего. Ведь окончательное заключение по клиническим испытаниям всех новых препаратов давал именно он. Как это было и на предыдущем симпозиуме, доклад к которому по какому-то мистическому совпадению тоже готовил Доктор, когда был еще ординатором. Правда, с подачи Доцента в авторы его так и не записали. Ибо всю сделанную работу она присвоила себе, представив месячный труд Доктора по проведенным испытаниям как свой личный вклад…
После первых трех сообщений объявили небольшой перерыв на кофе, так что Доктор смог еще раз все спокойно проверить и мысленно «проговорить» свою речь. В результате остался вполне доволен и своим докладом, и тем, что внутренняя дрожь и сердцебиение (по-видимому, от избытка адреналина), продолжавшиеся больше часа, в конце концов прекратились. Окончательно успокоившись, он, как говорят, пришел в себя и без признаков волнения, а наоборот, с предвкушением чего-то хорошего в будущем бодро взошел на трибуну. К тому времени народу в зале прибавилось: не только фирмачи, но и все русские сотрудники их представительства в Москве прибыли к заключительной «генеральской» речи. И были явно разочарованы, увидев вместо своего благодетеля неизвестную никому личность, к тому же стоящую в списке авторов на третьем месте.
Но Доктора особенно не смутил ни разочарованный вид сидевших в первом ряду слушателей, ни недоумение на их лицах. Ведь они и не догадывались, что перед ними будет выступать не обычный врач, а инженер-химик, разложивший всю «сопливую» проблему, как говорят, «по полочкам». Который к тому же переработал почти ведро этих самых соплей в лаборатории, а не просто разглядывал их через мутное стекло склянок, в которые их сплевывают. Да и доклад свой он не читал, как остальные, скорчившись на трибуне и вглядываясь в каждую строчку, а просто и понятно рассказал о своих исследованиях, позволивших выяснить механизмы действия нового препарата. Проиллюстрировав свой отчет редкими в те времена цветными слайдами, он поинтересовался, есть ли у кого вопросы. И удовлетворенно улыбнулся тишине и ошеломленным слушателям, сидевшим как школьники, которые наконец все поняли в сложной теореме. Доктор был очень доволен и собой, и произведенным на иностранцев впечатлением.
И на то, что «заграница нам поможет», он надеялся не зря. Ведь и вправду говорится: все, что ни делается – все к лучшему. Хотя он и потратил больше месяца на подготовку доклада, это здорово ему пригодилось. Во-первых, как новая публикация, а во-вторых – как отдельная глава в диссертацию, которую он быстренько подготовил к кафедральной предзащите. Да и Шеф был доволен: впервые за все годы представители фирмы позвонили ему, расхвалив и доклад, и самого докладчика. К тому же настоятельно просили прислать печатный экземпляр, когда тот будет опубликован в уже запланированном сборнике.
Да и Доктору было приятно, что Минздрав, организовавший это мероприятие, напечатает, наконец, доклад, где в числе авторов будет и его фамилия. А когда на фуршете для участников, организованном фирмой, один из иностранцев предложил опубликовать его работу в престижном медицинском журнале, стало приятно вдвойне. Особенно когда выяснилось, что тот является немецким куратором московского представительства фирмы…
Правда, от этого предложения пришлось сразу же деликатно отказаться. Ведь в те времена для того, чтобы напечатать статью даже в отечественном журнале, следовало в обязательном порядке пройти бюрократическую экспертизу на отсутствие в ней государственных или коммерческих (патентных) секретов. Для этого нужно было заполнять специальные бланки, подписывать их на кафедре и в патентном отделе института, а затем утверждать у проректора по науке. И хотя это было хлопотно, особо много времени не занимало. Но если речь шла о публикации за рубежом, проволочек и излишней мороки было не избежать. Поэтому и пришлось долго объяснять фирмачу, что любая статья «на экспорт» к тому же должна пройти экспертизу на благонадежность в институте, Минздраве и Главлите. А на это может понадобиться не один месяц. И в ответ на его изумленный вопрос: «А что такое Главлит?», чтобы особо не грузить немца объяснениями, ответил:
– Что-то типа КГБ…
После упоминания этой конторы вопрос был немедленно закрыт. Конечно, Доктор с удовольствием принял бы такое заманчивое предложение, преодолев все бюрократические инстанции. Только вот без участия Шефа сделать это было невозможно. А стоять в списке авторов третьим в работе, заслуга которой принадлежала лишь ему одному, он не собирался. И как показали дальнейшие события, оказался совершенно прав…
К счастью, Шеф об этом и не узнал, потому что приемы и фуршеты с алкоголем, как и вообще любые застолья, с некоторых пор не одобрял. Ведь застрельщик той самой перестройки – будущий Президент СССР – объявил непримиримую войну пьянству и алкоголизму. Так что Шефу, горячо одобрявшему все решения партии и правительства, пришлось даже стать членом Общества Трезвости, в спешке созданном такими же приспособленцами, как и он сам. Но, как оказалось впоследствии, все эти «малопьющие» недоумки – борцы за народное здоровье – истребили напрочь бóльшую часть виноградников и позакрывали почти все винно-водочные заводы. Что, в конечном итоге, привело к росту самогоноварения и дефициту сахара в стране. Такому, что несколькими годами позже пришлось распределять его среди жителей Москвы по карточкам. Как, впрочем, и водку. Ну, а в провинции этот дефицит вообще исчез с магазинных полок. Видно, не даром говорят: «заставь дурака Богу молиться, так он себе весь лоб разобьет!» Ну тут я что-то опять отвлекся, так что вернемся к нашему герою, которому в недалеком будущем предстояло самое важное событие – защита кандидатской диссертации…
Глава 50. Достойна докторской…
На последовавшей в ближайшую субботу аспирантской конференции всех неожиданно удивил сам Шеф. Как обычно, собрание аспирантов началось с сообщений сотрудников о проделанной за неделю работе. Доктор, который уже и думать забыл о прошедшем симпозиуме и докладе, стал, как всегда, рассказывать о своих исследованиях в лаборатории. И закончив свое короткое сообщение, в который раз заметил недобрые ухмылки Надомницы, сидевшей в окружении своих гнусных соратников в первом ряду. И было видно, что ее просто раздирало что-нибудь сказать.
Ерзая на стуле от нетерпения и даже не дослушав комментариев Шефа до конца, эта паршивка решила в очередной раз «выступить» против Доктора и тявкнула со своего места:
– Опять очередная бессмыслица…
Вот тут-то она и получила: Шеф в ярости от того, что она посмела встрять, как говорят, «поперек батьки», грозно заметил:
– Бессмыслицу я в последнее время слышу только от вас!
Все от неожиданности притихли: никогда еще Шеф не затыкал Надомницу подобным образом. И вообще, никогда не ругал, а лишь благосклонно слушал. Но тут, похоже, у него в голове вплыло все: и нашептывания Парторга про ее частое отсутствие на работе, и прозвище – «аспирантка-надомница», и необходимость как-то пристраивать ее на должность ассистента, несмотря на отсутствие лишней ставки. И неожиданно вспомнив ее предпоследнее «выступление», иронически заметил:
– У вас что, мысли перепутались? Как в прошлый раз – от перехода электронов в голове?
Присутствующие замерли, боясь даже пошевелиться, а у Надомницы от неожиданности физиономия вытянулась будто резиновая, а губы аж затряслись от такого коварства. Да, уж Шеф умел, когда нужно, оскорбить, уязвить и задеть за живое любого человека, причем без особых церемоний и угрызений совести. Поэтому и добавил:
– Наш аспирант представил отличный доклад на международном уровне. Исследованиями кафедры (тут Доктор мысленно ухмыльнулся: надо же, кафедры?!) интересуются за рубежом. А вы в последнее время вообще ничего дельного не предложили, а только склоки устраиваете!
Физиономия Надомницы, оказавшейся в одной компании с приснопамятной Склочницей, приобрела такой же свекольно-бурый оттенок, а Доктор, поймав ее взгляд, злорадно усмехнулся. Правда, ему тут же пришла в голову мысль, что не нужно особо радоваться: стоит ему самому еще раз чем-то не угодить, Шеф снова подвергнет его публичной «порке» и унижению, как это было уже со многими. Достаточно вспомнить Отступника и Заведующего – бывших его любимцев, которых он публично втоптал в грязь и вынудил покинуть клинику.
В последние месяцы Доктор часто раздумывал об этом, вспоминая не раз точные слова про «барский гнев и барскую любовь». Ведь если Шефа и можно было с кем-то сравнить, то именно с барином, вступившим по кремлевской протекции во владение кафедрой с двумя десятками подневольных холопов в придачу. С которыми он, как помещик со своими крепостными, делал все, что хотел. И мог заставить любого делать первое, что взбредет ему в голову…
Мысли материализовались буквально через день: он оказался свидетелем «барского» самоуправства Шефа, который в отсутствие заболевшей уборщицы вызвал Завуча и заставил ее убирать свой кабинет с приемной, а заодно и весь этаж. И она послушно, хотя и с понурым видом побрела за тряпкой с ведром и шваброй. А потом еще с полчаса драила пол и вытирала пыль под неусыпным барским оком. Доктор, которого Шеф этим утром вызвал к себе, с удовольствием наблюдал, как усердно (только что не языком) та «вылизывала» пыль и грязь изо всех щелей, демонстративно удивлялся, а то и ужасался, изображая сочувствие «униженной и оскорбленной». Немногочисленные посетители в приемной тоже выглядели удивленными, наблюдая за тем, как «консультант кафедры» (так она представилась им), превратившись в обычную уборщицу, яростно трет полы. Оттого, видно, и решили поинтересоваться у присутствовавшего при этом Доктора:
– А почему консультант кафедры занимается не нами, а уборкой?
На что наш герой, ухмыльнувшись, пояснил:
– Подневольный труд… Проклятое наследие прошлого… Ведь как-то нужно поддерживать чистоту и порядок на рабочих местах.
А потом, не скрывая насмешки, добавил:
– C’est la vie, как говорят французы. От великого до смешного всего один шаг!
И нахально улыбнулся «уборщице», убедившись, что та все слышала. Но не зря говорят, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. И Доктор вспомнил об этом, когда Шеф, уединившись с ним в кабинете, тут же дал ему очередное поручение.
– В последнее время вы хорошо себя проявили, – тут Доктор насторожился, – и я хочу вам дать ОЧЕНЬ ответственное задание, – с ударением на «очень» начал он свою речь.
– Мне перед выборами («в академию» – понял Доктор) предстоит выступление в Кремлевском управлении, поэтому я бы вас попросил… (Доктор усмехнулся про себя: «Просьба, в которой не откажешь! Типа добровольно-принудительное поручение») … подготовить стенды к моему докладу по следующим темам…
И продиктовал список тем с ответственными за подготовку материалов. Без особого удивления Доктор услышал и свою фамилию, как и тему своего доклада.
«Вот, значит, как пробиваются в академики», – подумал он, вспоминая слова Дагестанца:
«…Будь готов или всю оставшуюся жизнь на Шефа горбатиться, или искать другое место».
– Размер стендов, – продолжил Шеф, – должен быть полтора метра в ширину и два в длину.
Тут Доктор озадачился и собрался было спросить, где все это он будет делать, но Шеф его опередил:
– Я уже договорился с Ректором: институт разместит этот заказ на рекламно-производственном комбинате ВДНХ. Вам нужно лишь получить в бухгалтерии гарантийное письмо на оплату, оформить заказ и проконтролировать качество исполнения.
Доктор обреченно подумал, что на это дело придется потратить как минимум пару месяцев из своего «творческого отпуска». Но Шеф его подправил:
– Доклад у меня планируется через месяц, так что сроки поджимают. Поторопитесь…
Доктор понуро кивнул головой и побрел исполнять барский приказ. Испытывая обиду от того, что и его работа, к которой Шеф не имеет никакого отношения, будет все же зачтена тому в плюс. Но тут ничего не попишешь – такой уж он человек. Прибирает к рукам все, что возможно, выдавая чужие идеи за свои. Тут же вспомнилось, как в академии, выполняя дипломный проект, он долго бился над схемой миниатюрного дозиметра, который не удавалось заставить правильно работать. Даже ночами не спал – все время что-то менял, по многу раз перепаивая схему. И только когда добился результата, показал готовый прибор руководителю. Тот сразу оценил оригинальное техническое решение и предложил Доктору зарегистрировать его как изобретение. Но при заполнении документов от соавторства отказался наотрез, хотя и не раз ему помогал.
– Это изобретение твое, – категорически заявил он, – а я к чужим идеям примазываться не привык…
По дороге в институт Доктор размышлял, какие трудности могут возникнуть с этим поручением. Надеясь, что при наличии договоренности все должно быть в порядке. Но трудности возникли уже в бухгалтерии. Главбух института, прославившаяся в институте отчаянной борьбой за экономию бюджета, категорически отказалась подписывать гарантийное письмо на оплату заказа.
– Нет у меня такой статьи, – злобно кричала она на Доктора, который, вообще-то, был ни при чем.
– Идите со своим Шефом к Ректору, там и разбирайтесь!
– Спасибо, что к хоть Ректору посылаете, а не куда подальше, – нашелся Доктор, обиженный ее тоном, и поторопился выйти, чтобы его не послали куда-нибудь еще.
И направился в приемную Ректора, где в конце концов и обнаружилось кафедральное письмо с резолюцией «оплатить изготовление учебных пособий».
«Ну, Шеф и дает! – удивился он про себя. – Решает собственную проблему за государственный счет!»
Святая наивность! Много лет спустя он уже не удивлялся тому, как госчиновники, «распиливая» бюджет приобретали виллы в каннах и ниццах, ничуть не стыдясь, как стыдился герой из «Двенадцати стульев», разворовывая приют для старушек. Видимо, чем больше воруешь, тем меньше стыдишься. Но это я так, к слову, вернемся лучше к нашему герою…
Месяц спустя завершилась эпопея со стендами Шефа, и Доктор с головой ушел в подготовку к защите диссертации. Кафедральные слушания по его работе прошли благополучно и теперь оставалось представить ее в Ученый совет. Не буду утомлять читателя излишними подробностями того, как Доктор готовился к защите, ибо сегодня это многим покажется выдумкой. Ведь трудно поверить в то, что даже напечатать материал в пару сотен страниц в СССР было проблемой: компьютеров тогда еще не изобрели, а машинисток, подрабатывавших перепечаткой диссертаций, было не так уж и много. Как, впрочем, и переплетчиков, и мест, где можно было отпечатать автореферат. Думаю, читатель удивится тому, что даже папку для документов в ВАК можно было заказать только в одном месте в Москве, где их клеили вручную работницы переплетной мастерской.
Но самая главная проблема оказалась в другом – длиннющей очереди диссертантов, растянувшейся аж до ноября. Так что пришлось пойти на поклон к Декану аспирантуры и ординатуры, который и посодействовал переносу защиты на май. Остальное было простой формальностью: Шеф, который стал благосклонно к нему относиться после удачного доклада и хорошо оформленных стендов, порекомендовал нужных рецензентов и оппонентов, так что через пару недель все нужные к защите документы и отзывы были готовы. Наступил решающий день…
Диссертация Доктора стояла в очереди третьей. Члены Совета к этому времени подустали и от длительного сидения в зале, и от монотонных затянутых выступлений диссертантов – это было заметно по тому, как они ерзали и перешептывались на своих местах. Поэтому Доктор, поняв это, не стал придерживаться намеченного плана доклада, а начал свое выступление с драматической фразы:
– Мы часто задаем вопрос: отчего погибают астматики?
Зал мгновенно притих и стал заинтересованно слушать.
– Утверждают, что от адренорецепторной блокады, – продолжил Доктор, – но что мы видим на вскрытии?
В зале установилась такая тишина, что стали слышны поскрипывания спинок сидений.
– Практически все дыхательные пути забиты слизью, – тревожным голосом продолжил он, – которая выдавливается из разрезанных скальпелем бронхов в виде длинных серых червяков. Почему же одни пациенты эту слизь благополучно откашливают, а другие становятся жертвами этого коварного процесса?
Завладев вниманием зала, он приступил к рассказу о своей работе, разъяснив основную идею своих исследований: если количество скапливающейся слизи в бронхах превышает возможности ее выведения, то развивается декомпенсация бронхиального очищения, и в этом случае фатальный исход неизбежен. Ну, а когда он рассказал о том, как с помощью обычного гемоглобина можно определять скорость очищения бронхов, с удовольствием услышал реплику:
– Вот что значит быть не просто врачом, но и химиком!
Именитую профессуру удивили и результаты испытаний различных препаратов, и перспектива разработки методов интенсивного лечения с помощью ингаляций, о которых Доктор с энтузиазмом им поведал. Наверное, потому и воодушевил своего оппонента, которая назвала его работу достойной быть представленной на докторском Совете, поскольку она соответствует всем требованиям «нового научное направления». Не удержался и второй оппонент, назвав труд Доктора «достойной ступенькой к докторской диссертации». И конечно же, после таких оценок Ученый Совет единогласно проголосовал «за». Ну, а Доктор, благодаря всех присутствующих, никак не мог от волнения сглотнуть комок в пересохшем горле и думал о том, что это самый счастливый день в его жизни:
«…Я всегда буду помнить, что всего этого добился с вашей помощью. Ведь институт и все его преподаватели – это моя «alma mater», традициям которой я буду следовать всегда», – поблагодарил в заключение Доктор членов Ученого совета, присудившим ему степень кандидата медицинских наук.
Жизнь, как казалось ему, менялась в лучшую сторону. Ну, а часом позже, возвращаясь домой с Юго-Запада Москвы и гадая, что его ждет в будущем, он уже думал по-другому, вспоминая, что ему за эти три аспирантских года пришлось пережить. И, пока он ехал домой, вся череда событий прошедших лет прокручивалась в его голове как длинный и тоскливый фильм. А самыми отвратительными эпизодами этого фильма были «разборки» Шефа с неугодными сотрудниками, в числе которых часто оказывался он сам.
Может быть, по этой причине он и решил распрощаться с кафедрой и клиникой навсегда и никогда там больше не появляться. Оставалось лишь дождаться утверждения результатов защиты да получить кандидатский диплом. Ну, а потом, став независимым, самостоятельно продвигать свое главное изобретение в жизни. Которое к этому времени уже было сделано…
Послесловие: как я стал писателем
Закончив свою врачебную карьеру, я решил стать писателем. Я знал, что для этого необходимо сделать несколько вещей. Во-первых, создать оригинальный имидж: 1) отрастить бородку и усы (как у Чехова); 2) придумать запоминающийся псевдоним (типа Максим Горький); 3) если на голове нет волос (а только лысина), непременно купить шляпу. С бородкой и усами проблем не было – за неделю я отрастил щетину нужной длины и стал обладателем интеллигентной бородки с усами. Шляпу из рисовой соломки я привез из Японии, заплатив, как мне казалось, бешеные деньги ($150). Но она подошла идеально, и я успокоился, убедившись, что купил ее не зря.
Осталось придумать псевдоним – все же страшновато было начать писательский дебют под своим именем: вдруг читателям что-нибудь не понравится, и я опозорюсь. Этого точно не хотелось, поскольку врачом я был все-таки известным. Долго мудрить над писательским псевдонимом я не стал, а просто сложил первые буквы своих ФИО и прибавил имя. Получилось звучно: Совин Виктор. Ну, а поскольку я нередко работаю по ночам, бодрствуя, как сова, то псевдоним оказался удачным вдвойне.
Осталось переехать на дачу в Переделкино и там, в тишине от городской суеты, написать бессмертный (шутка!) роман. С этим оказалось сложнее: в Переделкино все места были уже заняты другими писателями, а цены на готовые дачи в близлежащих местах «кусались» и были мне не по карману. Пришлось довольствоваться покупкой участка со всеми вытекающими отсюда последствиями: стройматериалы, таджики, коммуникации, недоразумения с соседями, ну и все, что из этого следует. Но, несмотря на трудности, я это дело успешно закончил, с соседями отношения кое-как уладил и с таджиками рассчитался. В итоге я стал обладателем небольшого, но комфортного писательского гнезда со всеми удобствами в ближнем Подмосковье.
Теперь можно было писать свой роман. С этим оказалось еще проще: коротая время в качестве прораба на дачной стройке, я даже не заметил, как закончил небольшую рукопись. На роман, правда, она не тянула, и я решил: пусть будет пока повесть, придумав ей название – «Записки ординатора». Дальше нужно было решать уже другие проблемы: редактор, верстка, издательство. Их удалось завершить быстро: сейчас ведь не советское время, когда была цензура, Главлит, дефицит и тюремные сроки за самиздат.
Но все равно было страшновато: вдруг посчитают за бесталанного графомана! К счастью, литературный редактор, через которую прошла не одна сотня рукописей, ободрила меня, сказав: «Хороший язык, ясное изложение. Вполне можно печатать». Я воодушевился, быстро сверстал оригинал-макет для печати и договорился с издательством. Обложку я тоже делал сам, смонтировав на ее первой странице фотографии разных корпусов городской больницы в одно здание. Мне кажется, получилось ничего. Оставалась одна проблема: поместить портрет автора на последней странице. Собственную фотографию я взять не решился и, надев темные очки и парик, создал «образ» Виктора Совина. А когда повесть вышла в свет, и я стал выслушивать от своих читателей похвальные отзывы, стало обидно за «чужой» портрет. Но еще обиднее стало, когда один из прочитавших мою книгу друзей спросил: «А что это за личность с пейсами красуется на обложке?» Ну, а когда все, кто прочитал повесть, стали требовать продолжения, я почувствовал себя состоявшимся, хотя и «молодым» писателем.
В «Книжном обозрении» и интернете на мои «Записки» появились положительные рецензии, чему я был несказанно рад: ведь это моя первая книга! Естественно, захотелось написать продолжение истории о Докторе. И я даже придумал название новой повести – «Записки аспиранта». К сожалению, в силу занятости множеством разных дел – продолжающимся дачным благоустройством, новыми медицинскими проектами, поддержкой своих ресурсов в интернете и прочим – я начал работу над новой книгой лишь спустя несколько лет. К тому же меня смущало и название «Записки аспиранта».
Думаю, многие согласятся с тем, что книга с таким названием, вряд ли привлекла бы новых читателей. Ведь, перефразируя героя известного фильма, можно сказать, что «аспирантов в России, как в Бразилии Педров, – всех и не сосчитать!» Поэтому я и решил обозначить в названии место действия. Ведь «Записки аспиранта «астматической» кафедры», как мне кажется, – совсем иное дело. Обывателей всегда интересовала «изнанка» медицины, которую с важным видом скрывают ее представители, создавая видимость таинственного действа. И в этом смысле откровения врачей будут неизменно пользоваться спросом. К тому же в своей новой повести мне хотелось рассказать читателю, как на кафедре, где оказался Доктор, не только изучали астму, но и могли «придушить» неугодного аспиранта не хуже этой самой болезни. И не только аспиранта…
Когда «Записки аспиранта…» вышли из печати, мне подумалось, что, наконец-то, я вырвался из круга начинающих литераторов, написавших первую удачную книгу и застрявших на сочинительстве второй. Ну, а как только знакомые и друзья, прочитавшие вторую повесть, стали спрашивать о продолжении, я понял, что мне придется заниматься этим долго. Тираж «Записок аспиранта…» оказался небольшим, поэтому я решил для начала подработать и объединить обе повести в первую книгу романа о Докторе, которую и представляю на суд читателей.
Думаю, читатели – бывшие коллеги Доктора – не будут особенно долго гадать, кто является прообразом главного героя, равно как и остальных действующих лиц. Но это будут всего лишь догадки. Так что хочу подчеркнуть: хотя книга основана на реальных событиях, все совпадения являются СЛУЧАЙНЫМИ. К тому же в ней, как и в любом литературном произведении, присутствуют мои личные оценки и суждения. Но если хотя бы некоторые читатели согласятся с ними, значит я писал ее не зря.
Может быть, кто-то спросит: «А для чего все это пишется? Ведь писателей в России сейчас гораздо больше, чем читателей!» Да, конечно, с этим не поспоришь. Но лично для меня это хорошая возможность переосмыслить свою жизнь и поступки. Своего рода подведение итогов и ответ на вопросы: «А правильно ли я жил?» и «А могло ли все быть иначе?»
С уважением ко всем моим читателям,
Виктор Совин